"НАША СТРАНА" (АРГЕНТИНА)
В нынешнем, 1997 году, исполняется ”круглая годовщина” — 80 лет — поворотного момента нашей истории, по своему разрушительному зна- чению сравнимого только разве что с татарским нашествием на Россию в 13-м веке. Историю победивших революций пишут сами революционеры: если мятеж неудачен, то он становится предметом судебного следствия; если же мятежникам удается взять власть, то их восстание немедленно переимено- вывается в “революцию”, маскируется дымовой завесой мифов, перевира- ния исторических фактов, и пропаганды, оправдывающей мятеж, категори- чески объявляющей его “правоту” и особенно — его историческую законо- мерность, и следовательно — неизбежность. Так произошло и с русской революцией, хотя в историографическом смысле России и русским сравнительно повезло: в течении срока одной че- ловеческой жизни появилась возможность очистить картину ключевого мо- мента отечественной истории от наслоений лжи, и воздать мятежу по заслу- гам. Французы, 200 лет после своей катастрофы, все еще поклоняются своей революции, и 14 июля каждого года официально страна празднует ”взятие Бастилии” — мифологизированное событие, главным эпизодом ко- торого было отсечение ножом мясника головы королевского офицера — коменданта этого арсенала — чтобы, по-папуасски надев на пику, носить ее по улицам просвещенной столицы общеевропейской цивилизации. Приступая к теме, надо прежде всего освободиться от надуманного и позднейшего наименования ”Февральская революция”, подчеркивающего, наличие в 1917 г. другой революции (а именно — ”Октябрьской”). Сами коммунисты довольно долго (приблизительно до конца 1930-х годов) свой приход к власти более честно называли ”переворотом”. Человеческое об- щество не действует настолько быстро, чтобы в одном году состоялись в одной стране две отдельные и равные по значению революции — т.е. ради- кальные и насильственные ломки государственно-общественного строя. Великая французская революция длилась по меньшей мере 15 лет: в годы 1789 -1804 (если согласиться с тезисом, что империя Наполеона была про- должением революции, то 25 лет: 1789 - 1814). В феврале 1917 года (марте по новому календарю) в России нача- лась революция, которая продолжалась как минимум до 1922 г. (5 лет, до конца широкого, оганизованного сопротивления захвату власти) или, если учесть что СССР был аналогом Франции времен Конвента (война с собст- венным народом, государственный террор, тоталитаризм) — то русская революция длилась долее: до ХХ съезда КПСС (1956 г.) или даже до 1991 г. ”Февраль” не был самостоятельным революционным событием, но первым актом более продолжительной трагедии — упразднения русской историче- ской государственности и установления в русской стране колонизаторско- го, национально анонимного, партийного государства русофобов ”СССР”. Откуда появилось понятие февральской ”революции”? Когда уже в 1918 г. стало очевидным, каким позором, разорением и кровавым безумием явилась ”бескровная” демократическая революция, то ее зачинатели, политические авантюристы Милюков, Родзянко, Гучков, Ке- ренский и другие, вместе со своими зарубежными покровителями, пытаясь отмежеваться от закономерных последствий своей государственной изме- ны, начали создавать миф о двух революциях — февральской (”хорошей”) и октябрьской (”плохой”). В этом пропагандном маневре цели февралистов совпали с целями большевиков, которые тоже желали отмежеваться от Фе- враля, но потому, что он был ”буржуазным” — социалистическое светлое будущее не может иметь ”классово-чуждых” источников. Так появилась анти-историческая модель ”двух революций” в 1917 г. Для того, чтобы понять смысл Февраля, необходимо восстановить последовательность событий начала того трагического года. Эта последо- вательность не всем известна; она прекрасно изложена в книге историка С.С. Ольденбурга, ”Царствование императора Николая II”, напечатанной в эмиграции в трех изданиях (1941, 1947 и 1981) и переизданной в 1991 году в Санкт-Петербурге, издательством ”Петрополь”. В рамках газетной статьи нам придется ограничиться обзором самых важных обстоятельств и собы- тий. К концу февраля 1917 г. Первая мировая война длилась уже два с по- ловиной года. Как известно, эта война была встречена искренним и широ- ким патриотическим подъемом во всех слоях русского общества; ее назы- вали ”Второй Отечественной” (после войны 1812 г.). Подъем был настолько мощный, что революционерам, ведшим систематическую борьбу с русской государственностью уже почти 100 лет, пришлось притихнуть и затаиться. Ожидалось, что война будет краткосрочной и сравнительно мало кровопро- литной (это был просчет всех генеральных штабов Европы, кроме немецкого, единственного, сумевшего предугадать новую природу войны, да и то не полностью). В начале нашего века Европа (т.е. центр ведущей в мире того време- ни христианской цивилизации) продолжала жить опытом предыдущего, 19-го, века. Этот опыт, начавшись кровопролитными войнами, вызванными Великой французской революцией, в последней четверти века обозначен короткими, сравнительно мало кровопролитными столкновениями, и геопо- литическим маневрированием великих держав, не доходившем до ”горячей войны” — благодаря мудрости нашего Императора Александра Третьего (”царя Миротворца”) и явному военному могуществу России. К 1914 г. бое- способность Центральных держав, особенно Германии, выросла, между тем, как военные силы России были подорваны войной с Японией, ”освобо- дительным” движением революционеров (терроризм, 1905-й год) и безот- ветственностью думских политиков, боровшихся с ненавистным для них строем, посредством обструкции государственного бюджета, в особенно- сти – оборонных расходов (аксиоматично, что ослабление способности к государственной обороне – приглашение для противников). Новая техника войны затянула конфликт, и сделала его особенно смерто- носным. У воюющих держав гибли сотни тысяч офицеров и миллионы солдат, пленных и искалеченных были тоже миллионы, и — что пугало больше всего — многим стало казаться, что человечество вступило в новую фазу существова- ния — в состояние перманентной войны. В России, в условиях широкой свободы прессы, велась фактическая пропаганда в пользу противника, раздувавшая частичные неудачи русского оружия, и занижавшая его гораздо более важные успехи. До наших дней некомпетентные историки повторяют эту пропаганду; например, поражение армии ген. Самсонова в Восточной Пруссии (Танненберг) представлется чуть-ли не поворотным эпизодом войны на русском фронте, хотя после этого события прошло еще более двух лет напряженных боев, да и эта победа Германии под Сольдау была “пирровой”. Тогда в Восточной Пруссии был сорван стратегический план фон Шлиффена, и Германия была обречена воевать на два фронта, а это для нее — проигрышный вариант стратегии. Уже к концу 1914 года в германском генштабе с профессионально-военной точки зрения считали войну проигранной. В Германии продолжения кровопролитного конфликта хотели политики (те самые, заметим, которых ”демократы” так любят ставить во главе вооруженных сил). Поражение в войне означало бы в первую очередь их позор и уход со сцены; гибель множества германских офицеров и солдат политиков особенно не волновала: ведь не они в окопах сидели. В 1914 г. война для России была в общем успешной. Неудача в ВосточнойВладимир Беляев
Пруссии была более чем компенсирована на других участках (Галиция) и — самое
главное — не был допущен разгром Франции, что заставило Германию воевать на два фронта. Начальный стратегический успех был связан с тем, что в 1914 г. война развивалась в соответствии с ожидаемой моделью конфликта, и хотя она уже показала себя непредвиденно смертоносной, но по довоенной логике должна была скоро закончится; ибо предполагалось, что страны, несущие стратегические потери (Центральные державы), в соответствии с здравым рассудком, запросят мира. Однако, война затянулась. Германия бросила на восточный фронт 2/3 своих дивизий, впервые в истории использовала на русском фронте химическое оружие (хлор) — и действуя вопреки рациональным довоенным прогнозам штабных теоретиков, отказывалась сдаваться. Следующий, 1915 год уже отражал последствия того, что довоенные планы не предусмотрели затяжной войны. Нехватка снаряжения ощущалась всеми союзниками; России пришлось тяжелее всего. Пришлось отступать, гибли люди, терялась территория, росло совершенно необоснованное от- чаяние. В это время верховное командование принял на себя наш Царь-Му- ченик. Этот акт не был ни ошибочным, ни опрометчивым. Прежний Верхов- ный Главнокомандующий (в.к. Николай Николаевич) и его советники — ска- жем прямо — недостаточно справлялись с новой, невиданной, природой войны. Император, имевший военное образование на уровне Академии Ге- нерального Штаба и опыт кадрового офицера, при содействии нового На- чальника Штаба Верховного Главнокомандующего, ген. М.В. Алексеева, до- бился к началу 1916 г. (т.е. за один год) коренного улучшения национальной боеспособности, как на фронте, так и в тылу. За год не только была укреп- лена армия и стабилизирован фронт, но и экономика России, перестроен- ная на военные нужды, и даже не военизированная (рабочие имели и ис- пользовали право бастовать — и это во время войны!) обеспечила армию снаряжением и подготовила материальные средства для решающего на- ступления, назначенного на весну 1917 года. В общем, при всех местных и временных неудачах, русская страте- гия на фронте, тыловая организация, и самопожертвование армии, оказа- лись успешными — настолько, что противник только после марта 1917 г. (т.е. только после начала революции) смог достичь серьезных стратегиче- ских побед на восточном фронте. В начале 1917 г. враг стоял перед лицом катастрофы. Впоследствии Людендорф признал, что для Германии револю- ция в России была нужна ”как воздух” . ”Февраль” оказался самым главным успехом врагов России — милостью русских политических авантюристов и микроскопического процента ”простых жителей” Петрограда. Российский обыватель не понимал происходящего, слушал и размножал сплетни, ханжески хихикал на тему Распутина, обижался по поводу того, что за провизией приходилось постоять в очередях (он еще настоится в очере- дях, этот обыватель, потерявший дисциплину в критическую для Отечества минуту, и не только за хлебом — но и с передачами в советские тюрьмы для близких). Обывателя постоянно обрабатывала антиправительственная про- паганда политиков, стремившихся к власти, скрытых агентов Германии, и революционеров, считавших, что победа над Германией поднимет престиж правительства и монархии в России так высоко, что не останется надежд на захват вожделенной власти. Самым удобным и выгодным казалось: исполь- зовать психоз временной национальной усталости, взять власть, и потом пожать лавры победы над Германией, подготовленной свергнутым царским строем. Война, конечно, вызвала серьезные осложнения в хозяйственной жизни России. Особенно остро ощущалась нехватка (и следовательно до- роговизна) предметов широкого потребления и продовольствия, причем города страдали от перебоев с продовольствием, а деревня — от роста цен на фабричные товары. Перебои были связаны не столько с производствен- ными проблемами, сколько с транспортом, напряженным до предела пере- возкой военных грузов. Правительство обсуждало (так и не проведенные в жизнь) проэкты контроля над ценами и введения карточек на некоторые ка- тегории снабжения — то есть, при всех проблемах военных условий, хозяй- ство России работало пока по существу в режиме не-кризисного времени (!) — удивительное достижение русского правительства. Надо напомнить, что в то же время в Берлине уже давно рационировали продовольствие, и что та нехватка товаров и инфляция, которая возмущала русское населе- ние, советскому (всего лишь через год!) и пост-советскому потребителю показались бы неслыханным изобилием и стабильностью. Так как война не кончилась победой тогда, когда это ожидало
обывательски мыслящее русское общество, то развился миф о ”непобедимости” Германии, несомненно инспирированный вражеской агентурой, и культиви- руемый ее политическими союзниками в России. Насколько въелся миф о ”поражении” России показывает тот факт, что даже военные историки и специалисты русского белого зарубежья (имена их я называть не желаю, ибо это были честные русские патриоты и достойные солдаты) считали
данностью военно-стратегическое поражение России в Первой мировой войне. На самом деле было наоборот — в военном отношении Россия выиграла эту войну, но революция оказалась тем ударом в спину, который свел на нет все жертвы, все военное уменье, отнял у нас плоды победы и на долгое время уничтожил русское историческое государство. В парадоксальном смысле именно военный и организационный успех императорского правительства России содействовал революционным воз- можностям: враг был далеко от главных городов России — Москва, Киев, Петроград жили жизнью глубокого тыла, а в уездном городе Царицыне, за исключением государственных закупок для фронта (обогативших крестьян) да призыва в действующую армию военнообязанных, жизнь не отличалась от мирного времени. Если бы враг тогда оккупировал Минск и Киев, блоки- ровал Петроград и достиг предместий Москвы, а Царицын пришлось бы за- щищать метр за метром, то сознание общенародной опасности могло не дать хода безответственному озорству петроградской толпы. Ибо Февраль 1917 г. начался с озорства. В конце этого месяца по старому календарю, 8-го марта по новому, социалистический интернационал отмечает ”Международный день женщины”. За
этим демагогическим праздником скрывается одна любопытная особенность,
но не о ней сейчас речь. В этот день в 1917 г., в Петрограде, собрались политические ”митинги” в которых социалисты — тайные и даже откровенные пособники Германии, призывали к прекращению войны ”без аннексий и контрибуций” (т.е. на условиях, аннулировавших страшные на- родные жертвы двух с половиной лет войны, благоприятных для Германии и ее союзников, ожидавших поражения и тяжкой расплаты за свою агрес- сию). Очереди за продовольствием создавали естественные скопления лю- дей, привязанных к одному месту — неподвижные и восприимчивые ауди- тории для антивоенной (т.е. пораженческой и по сути про-вражеской) про- паганды и призывов к свержению существующего строя. Один-два хорошо подготовленных и речистых агитатора овладевали сознанием сотен людей; повторялось это в десятках мест, изо дня в день — росла пропаганда рево- люции, которая должна была дать мир, ”свободу” и вернуть страну не только к довоенному благополучию, но (если послушать социалистов) устроить рай на земле. За несколько дней сотня агитаторов могла распропагандировать десятки тысяч уже недовольных, восприимчивых к агитации людей. Кто-то давал на эту работу деньги, кто-то обеспечивал организацию. На Путилов- ском заводе (100.000 рабочих и служащих) возник трудовой конфликт (слу- чайно?) — руководство объявило ”локаут” — т.е. закрыло завод для рабо- чих: образовалась категория многих тысяч людей, временно оказавшихся без дела. Толпа вышла на улицу. Вопреки ныне бытующим нареканиям, правительство, полиция и го- родские власти тогда не бездействовали. Велся розыск агитаторов, арес- товывали мелких вожаков мятежа, блокировались улицы, ведущие к центру города, к правительственным зданиям, где работал мозговой узел воюю- щей великой державы. Но страна не была тоталитарной, не знала слежки за каждым жителем, где одна половина граждан доносила на вторую, и жена могла попасть в тюрьму за недоносительство на мужа. В России действовал один из гуманнейших полицейских строев того времени, настолько мягкий, что в 1913 г. заключенных было у нас в 3,5 раза меньше, чем в демократи- ческой Америке … в 1996-м. Аппарата массового подавления гражданского населения просто не существовало. Такие способы ”контроля толпы” как брандспойты или слезоточивые газы еще не применялись (к сожалению) а разгонять толпы залпами поначалу правительство не хотело, а тогда, когда уже иного выхода не было, стало поздно — столица пала, а с ней постепен- но и держава. По самым оптимистическим подсчетам, делавшимися самими мятеж- никами, демонстрации, постепенно просочившиеся на Невский, насчитыва- ли до 100.000 человек, при этом неизвестно, сколько из этого числа созна- тельно участвовали в бунте, а сколько просто случайно попало в водоворот толпы — тогда использовали, например, такую хитрую тактику: блокировали трамваи, двигавшиеся по Невскому, и пассажиры, вынужденные пробирать- ся дальше пешком, сливались с толпой, увеличивая ее численность, затруд- няя наведение порядка. В отношении к общему населению Петрограда, ко- торое выросло за годы войны, из-за беженства, до более 2-х миллионов, даже 100.000 демонстрантов представляли 5% — остальные жители сто- лицы, в т.ч. ”простой народ”, (95%!) в беспорядках не участвовали, жили каждодневными маленькими заботами и радостями. Демонстрации скоро перестали быть мирными — революционерам надо было пролить кровь. Начались убийства городовых (их на языке тог- дашних блатных симптоматически обзывали “фараонами” — “угнетателя- ми”). Охотились на офицеров. В Кронштадте и в военных казармах начали убивать начальство. Всякая революция является актом гражданской войны — это аксиома. Гражданская война в России началась не в 1918-м, а в фев- рале 1917-го, на площадях и мостовых Петрограда. В столичный мятеж включилось два решающих фактора: Государст- венная Дума и учебные батальоны новобранцев некоторых гвардейских полков, размещенные в зимних казармах столицы, предназначавшиеся для весеннего окончательного наступления. Всех солдат в Петрограде тогда было около 200.000 тысяч; из этого числа всего 5% (10.000) приняли участие в беспорядке, открыв стрельбу по городовым и казакам, пытавшимся обуздать бунтовавшую толпу. Подраз- деления мятежных новобранцев только по названиям принадлежали к слав- ным полкам русской гвардии — они распустились в большом городе, поте- ряли дисциплину и больше всего боялись отправки на фронт. Лозунги о не- медленном мире были направлены агитаторами именно на них — и только 5% солдат не устояло, но этого было достаточно, при пассивности осталь- ных. И.А. Ильин впоследствии указывал, что в революцию русские оказа- лись не столько “сильными во зле”, сколько “слабыми в добре” – апатия и пассивность перед лицом очевидного зла превращаются в моральное с ним сообщничество... Государственная Дума, заседавшая в Таврическом дворце, многие годы в лице своих ведущих партий вела борьбу против правительства, за власть. В 1917 г. истекал срок полномочий тогдашнего состава депутатов, а всем теперь известно, с каким неудовольствием народные “избранники” оставляют свои нагретые кресла в парламентах. Мятеж дал повод требо- вать снова от царя ”ответственного министерства” (т.е. кабинета, назначае- мого не главой государства, как например, президентом в США, но пар- тией, контролирующей нижнюю палату парламента, как в Англии). Само- званно возник ”Временный комитет Государственной Думы”. От имени этого комитета, предположительно во имя спасения России и трона, пу- стили в страну и на фронт известие, что в столице ”революция”, запретили выступления в поддержку правительства (только недавно обнаруженная архивная тайна) и в раздутой пропаганде лживо представили столичный, местный мятеж как ”общенародную революцию” (остальная часть огромной страны оставалась спокойной). Государь, отбывший незадолго до начала бунта в Ставку, в Могилев, приказом уполномочил военного министра и генерал-губернатора Петро- града подавить мятеж, но к тому времени уже не имелось взможностей это сделать сравнительно безболезненно (ведь столице надо работать, в кри- тическое военное время) да и появление ”второго правительства” в лице комитета Государственной Думы пошатнуло необходимое для порядка единовластие. Была даже предпринята отправка верных присяге частей с фронта, для восстановления порядка в Петрограде, но она кем-то странно тормозилась. Тогда Император решил вернуться в столицу, но давно охва- ченное революционерами руководство профсоюза железнодорожников (ВИКЖель) приказало своим членам остановить царский поезд (первый акт государственной измены) — поезд царя блокировали около Пскова (комен- дант города — ген. Бонч-Бруевич, будущий учредитель ОСоАвиаХима, а его брат — “правая рука” германского агента Ленина по организации партии). Под Псковом был расположен штаб Северного фронта, командующий кото- рого, ген. Рузский совершил второй акт государственной измены: он прика- зал, чтобы только через его руки шли все телеграммы к Императору о от не- го. После этого, Глава Государства Российского, Верховный Главнокоман- дующий оказался фактически изолированным — т.е. под вежливым, но без- условным арестом. Требовать от него какого либо дальнейшего сопротив- ления после этого момента просто несерьезно. Однако, наш ”безвольный” Император долго оказывал моральное сопротивление вымогательствам, сначала ”ответственного министерства”, а потом уже и просто собственно- го отречения от престола, акта чисто юридического, т.к. к тому времени, власть фактически силой перешла к мятежникам, теперь уже по всем пра- вилам игры себя объявившим вождями (самозванными!) ”революции” — да еще ”бескровной” (смерти офицеров и городовых — не в счет для этих лю- дей — так было, так будет всегда). Высшее командование, в странном ослеплении, из верности к трону (!), стало просить у Государя отречения — тем самым, м.б. несознательно, совершая третий акт государственной измены — ибо предлагая Импера- тору отречение, они тем самым лично отказывали ему в подчинении. Назад пути не было: отказавшись подчиняться вчера, они не могли восстановить свои отношения к Императору завтра. Не все, конечно, так поступили, но Государь был уже изолирован от верных присяге войск и народа. В последней попытке сохранить хотя бы правовой строй и армию, Го- сударь принес себя в жертву за Россию (не в смысле самолюбия, а думаю — буквально, ведь трагические судьбы Карла I английского и Людовика XVI французского были ему очевидны). Он утвердил, одним из своих последних официальных актов, правительство предложенное “комитетом” Думы, и подписал отречение, в пользу брата, в.к. Михаила Александровича. На по- следнего оказали давление думцы, в лице Родзянко и Гучкова, и великий князь отрекся в свою очередь, в пользу ”Учредительного Собрания” — так слепая амбиция политиков, во время трудной и опасной войны, собиралась ”учреждать” новый российский порядок. В своем дневнике Император записал в те дни свой грустный приго- вор забывшей совесть и Бога России: ”кругом измена, трусость и обман”. Социально-демократическое Временное Правительство запретило объявлять последний приказ Монарха Русской Армии, а сам Государь, по прибытии домой, в Царское Село, был с Семьей арестован прославленным боевым генералом, Л.Г. Корниловым, по распоряжению Керенского. На Зимнем Дворце уже тогда, и не большевиками, был поднят красный флаг, символ крови и братоубийства, будущее знамя СССР. Одним из первых актов нового “демократического” правительства было освобождение всех заключенных из тюрем. В Петроград хлынула волна уголовников, которые понимали, что их свобода и безнаказанность связаны с успехом революции. Эти убийцы и нарушители порядка стали кровожадными штурмовиками освободившего их от наказания мятежа. Но среди заключенных в тюрьмах также имелось известное число диверсантов и шпионов противника, отловленных русской контрразведкой – они то принялись за еще более зловещую и осмысленную работу: уничтожение России, как государства. В Петрограде царила эйфория ”свободы”. Бунт дошел и до Москвы, до главных городов России, со скростью поездов, на которых ехали агита- торы из мятежной столицы. Начались аресты и расправы над людьми, ви- новными в том, что верой и правдой служили Отечеству, начался беспре- дел, который по существу не прекращается в России и до наших дней. Через год после Февраля, в 1918 г., когда Брестская капитуляция перед Германией, подписанная ее наймитами – ленинцами, от лица ”РСФСР”, увенчала революцию новым позором, свидетель мятежа поэт Максимилиан Волошин написал: С Россией кончено… На последях Ее мы прогалдели, проболтали, Пролузгали, пропили, проплевали, Замызгали на грязных площадях, Распродали на улицах: не надо ль Кому земли, республик да свобод, Гражданских прав? И родину народ Сам выволок на гноище, как падаль. Обсуждая эти печальные события, существует мода обвинять власть, интеллигенцию, ”аристократию”, генералов, и даже самого Государя (!) в том, что Россия потеряла себя в страшную для судьбы Отечества минуту. Эти обвинения — демагогия, нежелание признать, что народы часто в исто- рии ошибаются, иногда жестоко и кроваво, и внуки несут наказание за грехи даже неизвестных им дедов. Не интеллигенция, и не ”аристократия” стреля- ли по городовым и блокировали царский поезд под Псковом. Не генералы бросали офицеров в топки кораблей и паровозов. В России 1917 г., кто был активным участником бунта, а кто, своей пассивностью перед лицом угро- жающего державе зла, молчаливо прятался, пытаясь ”переждать”, и так предавал Отечество. У многих затмение совести длилось недолго: началась затяжная, неравная борьба русского народа с апокалиптическим зверем, им самим безумно выпущенным из бездны. Эта борьба выразилась в белом движении, основанном генералами, ”верными слугами” Государя, так слепо предавшими своего Императора, но поднявшими оружие против красного врага России, и тем искупившими свою вину перед Отечеством. Борьба по сути продолжается до наших дней, ибо это – движение за восстановление национальной русской Державы, и каждый русский человек, где бы он ни находился, участник этого Движения, если борется за свободу и единство своего народа и своего русского Отечества.
(текст Манифеста об Отречении Государя)
на предыдущую страницу...
на главную страницу...