Украинские Страницы
история национального движения Украины 
Главная Движения Регионы Вопросы Деятели Ссылки Отзывы Форум
Смотрите также разделы:
     Регионы --> Галичина (Общие работы)
     Деятели --> Пашаева, Н.М. (Пашаева, Н.М.)

     Факсимиль материала на МНИБ
     Приобрести книгу (бумажную версию)


"Н.Пашаева, Очерки истории Русского Движения в Галичине XIX-XX вв."

13. ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА. ТАЛЕРГОФ -- IV. ПОД АВСТРИЙСКИМ И АВСТРО-ВЕНГЕРСКИМ СКИПЕТРОМ 1861-1918 -- Н.М.Пашаева - Очерки истории Русского Движения в <noindex><a href="http://www.ukrstor.com/galizia.html" target="_blank" style="text-decoration: none;"></u>Галичине</a></noindex> XIX-XX вв.

IV. ПОД АВСТРИЙСКИМ И АВСТРО-ВЕНГЕРСКИМ СКИПЕТРОМ 1861-1918

13. ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА. ТАЛЕРГОФ

140

1 августа 1914 г. (все даты по новому стилю) Германия объявила войну России. И тотчас же началась кампания беспощадного террора против русского населения Галичины, против всех, кого только можно было заподозрить в симпатиях к России. Тюрьмы наполнились заключенными, край -виселицами. Интенсивно заработали военно-полевые суды.

Период Первой мировой войны, вероятно, самый тяжкий период в истории русского движения в Галичине. Это

141

период массового, физического уничтожения русских галичан, казней, издевательств, насилий. Были созданы концлагеря, концлагерь в Штирии Талергоф, предшественник гитлеровских лагерей стал символом этого страшного времени. Страшного не только насилиями, чинимыми австрийской администрацией и военщиной над ни в чем не повинными законопослушными мирными жителями, но и тем, что беспощадными врагами русских галичан были свои же, галичане „украинского" направления, которые готовили заранее списки неблагонадежных [127, вып.2, с.21], по доносам которых хватали невинных [напр., см.127, вып.1, с.142, 143, 148 и мн.др.]. „В самом начале этой войны, - пишет И.И.Терех, - австрийские власти арестуют почти всю русскую интеллигенцию Галичины и тысячи передовых крестьян по спискам, вперед заготовленным и переданным административным и военным властям украинофилами, сельскими учителями и „попиками" [129, с.8]. Многочисленные воспоминания оставшихся в живых жертв террора говорят о том, что каинова работа своих же вызывала особый ужас и отвращение. Мобилизация началась 31 июля 1914 г. В ночь с 30 на 31-е были арестованы депутат парламента доктор прав Д.А.Марков, юрист, также доктор прав Кирилл Сильвестрович Черлюнчакевич, бывший адвокатом на процессе Бендасюка. В эту же ночь была арестована Наталия Юлиановна Несторович, руководительница женского пансиона в Перемышле, автор газетных очерков по русской литературе. Первых двух ждал процесс о государственной измене, так называемый Первый Венский, а девушку — концентрационный лагерь Талергоф. За арестом первых троих последовал массовый террор против русских галичан Хватали как подозрительных всех, кого можно было заподозрить в каких-либо симпатиях к России, русской культуре - достаточно было кода-то побывать в России, быть членом читальни Общества им. М.Качковского, читать русскую газету, а то и просто слыть „руссофилом" или назвать свой, родной язык russische Sprache. Иногда, чтобы прослыть шпионом, достаточно было посмотреть на проходившие войска - так был заколот стоявший в своем саду крестьянин Григорий Вовк, в селе Бортниках жандармы арестовали и увели четырех 10-летних

142

мальчиков за то, что они смотрели на проезжавший поезд [127, вып.1, с.35]. С 18 августа началось наступление русских войск. Казни приняли массовый характер, во всех случаях предусматривалось „сокращенное судопроизводство" и публичные казни [127, вып.1, с.29]. Корреспонденту „Утра России" Михаилу Ратову крестьянин из Городецкого уезда рассказывал о расстрелах в Городе: „Вот видите, на этих деревьях перед окнами висели заподозренные в „руссофильстве". Так прямо на деревьях вешали. Сутки повисят, снимут -и других на них же вешают... А тут за углом учителя расстреляли. Поставили к стене, а напротив 5 солдат с ружьями... Здесь, на этом месте, со связанными назад руками, подкошенный пулями свалился несчастный - по доносу шпиона. А шпионов развели австрийские власти массу. На заборах, стенах - всюду висели объявления с расценками: за учителя - столько-то, за священника - столько-то, за крестьянина цена ниже и т.д." [127, вып.1, с.40]. В том же Городецком уезде, как рассказал И.В.Вовк, было казнено без суда 60 крестьян, в селе Залужьи было расстреляно 5 крестьян, в селе Поречьи - 6, в Зушицах повешено 16, в Каменоброде казнено 55 человек и т.д. - это только в одном уезде...[127, вып.1, с.40 - 43]. 4 августа 1914 г. был арестован только что выпущенный из заключения, оправданный львовским судом о. Максим Тимофеевич Сандович, отдыхавший после процесса у своего отца крестьянина на Лемковщине. Вскоре арестовали также его отца и жену. 6 сентября без суда и следствия по приказу ротмистра жандармерии рано утром он был расстрелян на площади в Горлицах на глазах старого отца й беременной жены, специально приведенных в камеры, выходящие окнами на место казни. Православный священник-мученик, погибший со словами: „Да живет русский народ и святое православие!", канонизирован Польской православной церковью. Родившийся в Талергофе его сын, тоже Максим, стал православным священником, как и отец [127, вып.1, с. 176-183].

Все русские общества во Львове с началом военных действий были закрыты [127, вып.1, с.82]. Тюрьмы все более переполнялись заключенными - к 28 августа только во Львове оказалось около 2 тысяч узников, „опасных для государства

143

москвофилов" [127, вып.1, с.27]. Жертвы террора располагались в разных местах заключения, но их катастрофически не хватало и с начала сентября 1914 года в Штирии был организован огромный концентрационный лагерь Талергоф. „Талергоф, - пишет один из первых его узников о. Григорий Макар, — небольшая местность, перед войной никому не известная, представляет же собой довольно широкую равнину, окруженную со всех сторон высокими Альпами. Эту местность назначили австрийцы для русских галичан, заподозренных в государственной измене. Первый транспорт в составе 2000 человек обоего пола прибыл сюда 4 сентября 1914 года из Львова. Четверо суток держали людей под открытым небом, окружив узников живым кольцом жандармов и солдат" [127, вып.З, с.4]. Первый транспорт заключенных был выброшен в Талергофе прямо в поле, лишь кому-то посчастливилось попасть в стоявшие в поле ангары, затем были построены бараки [127, вып.З, с.2-3]. Талергофский лагерь просуществовал около трех лет, с сентября 1914 по май 1917гг. Заключенными были, по свидетельству священника Феодора Мерены, пережившего Талергоф, „люди разных сословий и возрастов. Были там священники, прелаты, адвокаты, судьи, доктора, преподаватели, частные и государственные чиновники, учителя, крестьяне, мещане, псаломщики, писатели, студенты, актеры, военные судьи, военные священники -, все русские галичане, за исключением незначительного процента румын, цыган, евреев, поляков, мазепинцев и 3 блудниц из Перемышля... По возрасту Талергофская публика была также весьма разнообразна, начиная почти столетними стариками (прелат Дольницкий 94 л.) и кончая грудными младенцами. В отхожие места интернированные сопровождались конвоем. Не было тут различия между мужчинами и женщинами. Естественные потребности отправлялись по команде, а не успевших справляться прокалывали штыками... Интернированные украинофилы находились под опекой адвоката Ганкевича, зятя известного доверенного австрийского правительства Костя Левицкого. И действительно, скоро они были освобождены и оставили лагерь [127, вып.4, с. 158]. Были и пленные русские солдаты [127, вып.4, с.64]. За малейшее нарушение

144

режима узника ждала пуля [127, вып.4, с.20, 83 и др.]. Узников направляли на принудительные работы, иногда они могли что-то заработать, но те, кто не имел денег (захваченных при аресте или от родных), а заработать были не в силах, терпели страшный голод. С осени 1916 года вплоть до ликвидации лагеря, как пишет священник Генрих А.Полянский, настал в Талергофе голод, для безденежных - грозный. Все писали к своим просьбы присылать посылки, а посылки не доходили. „От голода померло в последнем году много нашего селянства; команда питала их самими юшками (похлебками), мы не могли им дать есть, ибо сами еле-еле жили..." [105, вып.4, с. 127-128]. Постоянны были издевательства, самые изощренные, сохранился, напр., даже рисунок бывавшей не раз сцены - один из заключенных запечатлел, как униатский священник угрозами и побоями был принужден везти на тачке еврея [127, вып.4, с.61]. А после того еврея заставляли везти священника. Заключенные имели право на переписку, но письма задерживали в канцелярии и не отдавали адресатам. Особенно прославился издевательствами надзиратель обер-лейтенант запаса Владимир Чировский, садист и взяточник. Страшными были одиночное заключение и пытка „подвешиванием", когда наказуемого подвешивали за руки, связанные сзади веревкой. Когда летом 1915 года в Талергофе начался рекрутский набор в обескровленную австрийскую армию, почти вся вызванная к набору интеллигенция записывалась при перекличке как „русская" (Национальность russische числилась даже в дипломах некоторых из них, докторов прав). „Команда приговорила всех, которые записывали себя русскими, к 21-дневному аресту, а затем: и к Anbilden (подвешиванию) на 2 часа! И пошли наши за это в арестантские бараки" [127, вып.4, с.123].Ужасны были санитарные условия в лагере, особенно в первые, месяцы его существования. Открытые отхожие места, куда заключенных водили под конвоем, который вел туда только по 20 человек, насмешки и издевательства солдат над несчастными женщинами [127, вып.3, с.1 -2], бараки были переполнены. Вместо положенных 200 человек в них помещалось порой до 500, узники спали на соломе, которая менялась очень редко, и на ослабленных узников началось настоящее нашествие вшей, а

145

за ними - эпидемия тифа, которым переболело множество народу, унесшего, начиная с ноября 1914 г., за два месяца, по сообщению узника И.Васюты, до трех тысяч жертв [127, вып.3, с. 14 - 15]. Несмотря на ужасы заключения, множество примеров говорит о той духовной силе, которую показали многие узники. Было постоянное богослужение. В лагерной церкви, которая сначала помещалась в бараке, служил униатский священник Ярослав Карпяк, попавший в Талергоф на пост „пароха" как беженец, затем были допущены и священники-узники. Как рассказывает активный деятель русского движения в Галичино писатель, узник Талергофа Генрих Афанасьевич Полянский, униатский священник, „так как было между всеми нами, заточниками, и множество православных, - нас не хотели или боялись называть православными - то они постарались о получении разрешения на постройку особой, православной часовни. И они построили себе, старанием братьев Киселевских, Дионисия и Юлиана, иерея и мирянина, часовню, а с помощью больших мастеров, пленных русских солдат, снабдили и украсили они часовню хорошим иконостасом и престолом. Не имея вначале церковных риз, брали они секретно наш фелон и эпитрахиль... Конечно, о. Карпяк не знал о том, что выдавались иногда фелон и эпитрахиль из нашей церкви православным оо. Киселевскому и Гудиме к употреблению в их часовне" [127, вып.4, с.116]. Для украшения церквей и красоты богослужений приложили свои труды заключенные художники-живописцы и резчики, женщины-вышивальщицы, составился профессиональный хор, певцы которого пели и в униатской церкви, и в православной часовне" [127, с.117- 118]. Среди узников был и сын крестьянина, молодой студент-юрист, только начинавший свой путь поэта, ученого, общественного деятеля и подвижника русского движения Василий Романович Ваврик. Он был арестован в 1914 г., сначала отправлен в Терезин, где встретился на минуту с 19-летним больным смуглым юношей - Гаврилом Принципом, убийцей Франца-Фердинанда и его жены... А дальше - Талергоф. Еще в Терезине Ваврик выпускал рукописные листки „Терезинская вошь" с рисунками из тюремной жизни. В Талергофе издавал, как сам называл, „рукописный журнальчик"

146

Талергоф в карикатурах". „Это были стихи, маленькие пьесы, повести, шутки, анекдоты и жанры из жизни лишенных всякого права. Я увлекся работой до того, что по целым дням сидел в углу барака над сбитым из досочек столиком. Карикатуры спешно расхватывались и обходили весь Талергоф, вызывая численные толки. Теперь только сознаю, как страшно рисковал, пуская в курс свои сатиры, которые могли легко попасть в руки властей, высмеянных беспощадным образом" - вспоминал Ваврик в 1930 г. [127, вып.4, с.89]. К ужасам австрийского террора он обращался много раз и как историк и как поэт{Главы из труда Ваврика „Терезин и Талергоф" недавно были опубликованы с комментариями К.Фролова в журнале „Мир Божий" [9].}. Во время мобилизации, проводившейся среди узников Талергофа осенью 1915 г., Ваврик был взят в австрийскую армию и оказался среди многих, кто вынужден был защищать престол монарха тогда, когда над их родителями и родными совершались насилия и убийства именем того же монарха. Летом 1916 года на итальянском фронте Ваврик был взят в плен{В конце 50-х годов живший во Львове русский галичанин К., тогда уже старенький, говорил мне почти с обидой: "В первую мировую войну ведь нас, галичан, не посылали на восточный фронт, и пришлось сдаваться итальянцам". Н.П.}, а „весной 1917г. с помощью русского посла Гирса получил свободу, уехал во Францию и поступил добровольцем в русский корпус, сражающийся против немцев. Через Англию и Ледовитый океан переехал в Петроград в то время, когда клонилась к падению власть Керенского" [127, вып.4, с.87]. В 1915 г, рекрутский набор сильно уменьшил число узников, однако после отхода русских войск из Галичини последовала новая волна жертв, среди которых были и украинофилы, и поляки, и евреи, „все, кто находился в соприкосновении с русскими войсками. Пустые места в Талергофе опять заполнились" [127, вып.3, с.9].

21 ноября 1916г. скончался император Франц-Иосиф. "Когда императором стал Карл I, - писал узник Талергофа о. Г.Л.Полянский, - велел 7 мая 1917 года пустить всех арестованных домой. В своем рескрипте Карл I пишет: „Все арестованные русские не виновны, но были арестованы, чтобы

147

не стать ними" [17, посл. стр.]. Жертвами Талергофа стали не только сотни и тысячи тех, кто упокоился на кладбище лагеря „под соснами", многие узники, измученные ужасами лагеря, умирали вскоре после выхода из него. Трагична была участь православного священника Игнатия Гудимы, оправданного вместе с Сандовичем в первом львовском процессе. Он был арестован в августе 1914г., заключен в Бродскую тюрьму, освобожден русскими войсками, а после их отступления не ушел с беженцами, был заключен в Вейнберг, летом 1915 г. был отправлен в Талергоф, ходил со всеми на работы, пытался еще учить французский язык [127, вып.З, с. 134], принимал участие в православном богослужении, занимался художественными работами [127, вып.4, с. 118]. Но из лагеря вышел поврежденным в уме, жил как юродивый Христа ради и погиб от рук гитлеровских палачей в селе, в котором родился [76, с. 127].

За неполных три года существования лагеря через стены Талергофа прошли тысячи заключенных. Сколько тысяч? В 1924-1932гг. русские галичане выпустили во Львове 4-х томный „Талергофский альманах" - собрание различных документальных материалов о талергофской трагедии, уникальный важнейший источник (многократно нами цитированный [127]). Заокеанский русский деятель лемко Петр Семенович Гардый, 15-летним юношей в 1912 году отправившийся на заработки в США, составил себе там состояние и смог много сделать для родной Карпатской Руси [8, с.72 - 73]. Он переиздал все четыре выпуска "Талергофского альманаха", ставшие давно библиографической редкостью, снабдил книгу некоторыми дополнительными документами и материалами [17] и в коротком предисловии „От издателя" привел цифру жертв Талергофа: „Через один только злопамятный лагерь Талергоф прошло свыше 30 тысяч человек крестьян, интеллигентов и священников, число последних достигло 800. Тысячи заключенных погибли от голода, заразных болезней и побоев" [17, с. 12]. „Пусть эта книга, - пишет Гардый, - посвященная памяти десятков тысяч убитых и замученных неповинных людей, разъяснит многим, что предвестником Освенцима (Аушвица), Дахау, Треблинки и сотен лагерей смерти в гитлеровской Германии были

148

концентрационные лагеря: Талергоф, Терезин и другие под владычеством Франц-Иосифа I" [17, с. 12]. Цифра „свыше 30 тысяч" нам кажется весьма вероятной. Тот же Г.А.Полянский пишет, что в 1914г. в Талергофе было построено 42 барака по 200 человек [17, посл. стр], мы знаем, что бараки были одно время переполнены более чем вдвое, множество людей умирало{Умерших в Талергофе хоронили тут же на кладбище „Под соснами". Кладбище было ликвидировано в 1936 г. Кости мучеников перевезены были на кладбище деревни Фельдкирхен и упокоились в братской могиле, над которой сооружена часовня. Внутри надпись по-немецки: "Вдали от Родины здесь покоятся 1767 мужчин, женщин и детей из Галичины и Буковины жертв мировой войны 1914 - 1917 гг." [17, вып.1, прил.].}, кого-то отпускали, лагерь заполнялся новыми жертвами... Цифру 30000 встречаем мы и у известного карпато-русского писателя, талантливого поэта, прошедшего весь ужас фашистских лагерей Второй мировой воины, Андрея Васильевича Карабелеша, в одном из его писем к Ваврику: „Я очень рад, что Вы, дорогой Василий Романович, написали о Талергофе. Так мало написано до сих пор об этом пресловутом концлагере, через горнила которого прошло не менее 30000 русинов в эпоху первой мировой войны. Надо погромче говорить и писать о том, за что и почему страдали эти люди. Ведь это же было массовое движение русинов, массовое проявление народной воли, его тяготения к Руси, к единокровным братьям, к русскому слову, к русской культуре. Православие и религиозный вопрос вообще были только формальным поводом, а главная суть дела исходила из национального убеждения. Разве можно об этом забывать?! О Талергофе надо писать не менее, чем о Бухенвальде, о Лидицах, Торрадуре, Токаике и других символических уже ныне местах, где шла борьба на жизнь и на смерть против того зла, которое в полную меру разразилось в эпоху второй мировой войны" [80, с.II].

Думается, мы не ошибемся, если скажем, что талергофская трагедия была трагедией всего русского движения и всего народа Галичины. Масштабы этой трагедии многих тысяч семей были бы несравненно более скромными, если бы не предательская роль украинофилов, которые были пятой колонной галицкого национального движения,

149

помощниками австрийской администрации и военщины. Были ли в Талергофе украинофилы? Безусловно были, однако их присутствие было скорее случайностью. В целом Талергоф стал не просто местом мучений тысяч русских галичан, а символом „галицко-русской Голгофы". И знаменательна в этом отношении позиция украинских авторов по отношению к этой проблеме. Украинские историки, и межвоенные, и советские, и заокеанские, стараются о Талергофе вообще не говорить или упоминать мимоходом, а талергофекую трагедию называть бедой западноукраинекого населения вообще, во много раз преуменьшая ее масштабы{Знаменательно, например, что украинский историк Юлиан Тарнович в своей истории лемковщины, вышедшей во Львове в 1936 г., и сейчас перегаданной во Львове в 1998 г., целую главу отводит Первой мировой войне [128, с.201 -223], однако ничего не говорит об истории Талергофского лагеря, упоминая лишь вскользь ó муках в Талергофе, хотя среди жертв Талергофа было множество лемков. Украинская энциклопедия, изданная во Львове в 20-х гг., называет цифру узников до 7000. Вслед за ней украинская советская энциклопедия сообщает, что „число репрессированных в Талергофе достигало 7 тыс. человек. Большинство из них составляли украинцы из Галиции и Буковины, были также представители других национальностей, русские военнопленные" [126, с.37]. Мэгочи пишет: Во время своего спешного отступления в начале войны „габсбургские войска, в особенности венгерские Гонведы, осуществляли месть над многими жителями, которых они считали русскими шпионами. Несколько сотен человек - и местных руссофилов и местных украинофилов, - православных и греко-католиков были спешно расстреляны, повешены или отправлены в концентрационные лагеря, наиболее позорно известный - Талергоф в Штирии" [146, с.167]. ...руссофилы „обращали особое внимание на „Талергофских мучеников", лояльных патриотов, которые страдали за свой народ (their nation) [146, с. 170]. Это единственные упоминания о Талергофе в тексте работы Мэгочи.}.

Первая мировая война началась для России в Галиции весьма успешно. В Галицийской битве 18 августа -21 сентября 1914г. (все даты по новому стилю) русские войска одержали крупную победу, 2-го сентября русскими был взят Галич, 3-го - Львов, наконец в результате наступления русские войска осадили Перемышль. Он был взят после четырехмесячной осады 22 марта 1915 г. В руках русской армии оказалась вся Галичина. Однако вскоре наступательная операция германо-австрийских войск - Горлицкий прорыв 1915 г. - свел на нет эти победы - 3 июня

150

германо-австрийские войска заняли Перемышль, 22 июня - Львов, русские войска оставили Галичину. Позднее, весной-летом 1916 г. во время Брусиловского прорыва русские войска вновь были в Галичине, но тогда до Львова они уже не дошли.

На подъеме русских успехов 1914г. в Галичине было образовано Галицкое генерал-губернаторство. Военным генерал-губернатором Галиции был назначен граф Георгий Александрович Бобринский, троюродный брат Владимира Алексеевича [23]. Его канцелярия начала работу с 5 сентября, через день после взятия Львова, и работала по 14 июля 1915 г. В планы русского правительства входила в дальнейшем интеграция восточной части Галичины в состав непосредственно России, а западной - в состав Царства Польского Российской империи [120, с.99]. Оккупация края длилась меньше года в условиях непрекращающихся военных действий и говорить о какой-то единой целенаправленной политике гражданского управления, вероятно, трудно, многие меры , предпринимаемые генерал-губернатором как главой гражданской администрации, диктовались сиюминутными нуждами. (Напомним, что сам термин „оккупация" применяется постоянно в документах канцелярий генерал-губернатора [24]). К тому же край был уже обескровлен террором и арестами. Показателен один частный факт: канцелярия губернатора нуждалась в вольнонаемных писцах, однако „среди местных галичан, владеющих русским языком и более или менее знакомых с канцелярскою работой, вовсе не оказалось подходящих лиц". Пришлось привезти писцов из России, увеличив их жалованье, т.к. иначе никто бы не поехал [24, с.7]. По мере оккупации территории Галичины и Буковины русскими войсками сначала были образованы две губернии, Львовская и Тернопольская, затем к ним прибавились Черновецкая и, наконец, Перемышльская. Губернии разделялись на уезды, и вся администрация на губернском и уездном уровне была не местная, а из России. Только двое из местных уроженцев заняли должности помощников начальников уездов. „Местные уроженцы" использовались лишь в качестве переводчиков, делопроизводителей и секретарей, „без предоставления однако им прав государственной службы". В уездах Западной Галиции „ввиду преобладания среди

151

местного населения польского элемента" на должности назначались лица польского происхождения, однако из числа русских подданных [24, с. 16 - 17]. Заметим попутно, что эти меры в дальнейшем обеспечивали „алиби" местному населению, попавшему вновь под владычество Австрии после отхода русских войск, однако, как мы видели, это не помогло, и Талергоф наполнился новыми узниками [127, вып.З, с.9].

Предпринимавшиеся генерал-губернатором и Верховным Главнокомандующим репрессивные меры военного времени (выселение в отдаленные районы России, взятие заложников, запрещение передвижения в пределах генерал-губернаторства и др.) касались в основном евреев, которые подозревались в шпионаже и в доносах на мирное население, когда какие-то районы вновь попадали под австрийское владычество [см., напр., 24, с.106 и др.]. По отношению к коренному населению, „сочувствующему нам" наоборот принимались весьма благоприятные меры. Так поскольку „в общей массе население Галиции в отношении русской власти и армии держит себя достаточно лояльно" запрещались конфискации имущества кроме случаев, когда собственники проявляли „враждебные действия по отношению к русскому войску" [24, с.64]. При реквизиции русскими войсками у местного населения лошадей, скота и преимущественно овса, сена, соломы предусматривалась обязательная оплата, однако это требование не всегда выполнялось - за реквизируемое порой выдавались просто расписки, цены занижались. Сами реквизиции были предусмотрены положением о полевом управлении войск, но „с приближением периода весенних посевов, когда особенно важно была для сельских хозяев сберечь имевшиеся у них запасы семян и живой инвентарь, генерал-губернатором возбуждено было ходатайство о прекращении в пределах генерал-губернаторства реквизиций означенных предметов". В ответ на это было получено уведомление, что командующим армиями предложено воздержаться от этой меры, но что абсолютно трудно воздержаться, так как нельзя предвидеть, в какие условия войска могут попасть" [24, с.21-22]. Во всяком случае запрещалась „скупка у войск и воинских чинов шкур от убойного скота" [24, с.23].

152

Весьма важным мероприятием было провозглашение и практическое проведение в жизнь принципа веротерпимости. 28 сентября 1914 г. из Дворца, из Царского села, была отправлена телеграмма: „Львов, генерал-губернатору Галиции. Подтверждаю данные Вам Верховным Главнокомандующим указания относительно осторожного разрешения религиозного вопроса в Галиции. Давайте движение пока только тем ходатайствам о воссоединении с православной церковью, которые совершенно добровольно исходят от самих униатов, что должно быть проверено администрацией. НИКОЛАИ" [24, с.67]. Телеграмма была подтверждением установки, уже ранее данной Верховным Главнокомандующим. Последовавшие затем практические распоряжения исключали насильственный, полунасильственный и даже стихийный переход приходов в православие (к скрытой досаде, проглядывающей в материалах отчета Галицко-русского благотворительного общества в Петрограде за 1914-1915гг.) Только если 75 % явившихся на сход представителей или представительниц православных и униатских дворов, по одному на двор, вместо своего постоянного униатского священника пожелают иметь православного, их пожелание выполняется. Назначенный местным православным епископом и допущенный генерал-губернатором православный священник обязуется, однако, предоставить оставшемуся униатскому священнику возможность совершать богослужения и пользоваться церковной утварью по установленной взаимным между ними соглашением очереди. Возникающие по этому поводу недоразумения разрешаются властью генерал-губернатора". От униатских и католических священников не требуются молитв за царя, но запрещены молитвы за австрийского императора [24, с.71-72]. При вступлении русских войск множество приходов, оказалось вообще без священников -руссофилы были в австрийских тюрьмах или на пути в Талергоф, „мазепинцы" бежали с отступающими австрийскими войсками. Архиепископу Волынскому Евлогию (Георгиевскому), принявшему под свое попечение православную галицкую паству, приходилось сталкиваться со случаями, когда галичане, так сказать, похищали священников из соседних волынских сел - приглашали совершить

153

требы в соседнем селе, а когда такой священник отправлялся в путь, его, незнакомого с местностью, обманным способом увозили за 40 и 50 верст, где он некоторое время служил истосковавшимся по богослужению галичанам, потом его возвращали обратно [28, с.51]. В опустевщие приходы направлялись православные священники, однако Галичина тогда православной не стала, да к тому же рядовые верующие мало разбирались в конфессиональных различиях, и „русская вера", которую они исповедовали, присутствовала и в православных, и в униатских церквах с их формально единым обрядом{"Протоиерей А.Г.Мурин (галичанин) сказал, что племенной розни нет, а что касается розни между унией и православием, то она почти незаметна, и каждый галичанин считает себя православным [28, с.26].}.

Владимир Алексеевич Бобринский в начале войны был откомандирован в распоряжение генерал-губернатора Галиции (своего троюродного брата), был у него чем-то вроде чиновника особых поручений и занимался вопросами благотворительности, обеспечением населения продовольствием. Петроградское Галицко-русское благотворительное общество, разумеется, включилось в работу - открывались приюты для оставшихся без родителей детей в Самборе, Городке [28, с.64], оказывалась помощь голодающим, убежище для галицких детей было открыто правлением общества при Иоанновском женском монастыре на Карповке в Петрограде (с.57) собирались пожертвования на галицкие церкви (с.52) и т.д. В целом можно сказать, что не были случайностью слова в донесении польскому наместнику в Галиции старостой Раво-Русского повета в 1919 г.: „На сегодняшний день жалеют селяне о том, как говорят, времени, когда тут после российского наступления правили россияне, и как они говорят, это были наши люди" [120, с.104]. В то же время мы должны согласиться с мнением В.Н.Савченко, что политика русского правительства в Галичине во многом носила противоречивый, непоследовательный характер, что она вызывала недовольство руководителей москвофилов, являвшихся более последовательными сторонниками пророссийской и антипольской политики, чем российская администрация. Построенная

154

по принципу „без коренной ломки существующего строя" эта политика объективно вынуждала сохранять в крае очень сильные позиции польских помещиков, польской культуры и католицизма [120, с. 103 - 104].

Наступательная операция австро-германских войск в мае-июне 1915 г., так называемый Горлицкий прорыв, вынудил русские войска оставить Галичину. Ужас от перспективы ухода русских войск и возврата австрийского владычества охватил тысячи галичан. Началось бегство в Россию. Для въезда в пределы российской империи с начала оккупации полагалось получать пропуск. Пропуска можно было получить не только в канцелярии генерал-губернатора но также у градоначальника, губернаторов, начальников уездов. Только за последнюю неделю перед оставлением Львова канцелярией генерал-губернатора было выдано 10926 пропусков. Как сообщает отчет канцелярии, коренные галицийские жители „выезжали массами", причем по распоряжению главнокомандующего в Волынскую губернию должны были выехать мужчины 18-50 лет, т.е. призывного возраста, причем с семьями, а в пропуске указывалось только, что при нем состоит семья из стольких-то душ. (Как мы можем понять, это спасало русских галичан от необходимости при приходе врага России оказаться в его армии). Раньше при выдаче пропусков полагалось проверять благонадежность выезжающего, но сейчас пропуска выдавали в спешке всем желающим, кроме евреев [24, с.20, 53]. Однако в самый момент отхода армии было вообще не до пропусков - тысячи беженцев покидали родные места, справедливо ожидая новых репрессий, которые действительно последовали. Рассказывая в своих воспоминаниях о генерале Сергее Леонидовиче Маркове, А.Деникин пишет: „Помню дни тяжкого отступления из Галичины, когда за войсками стихийно двигалась, сжигая свои дома и деревни, обезумевшая толпа народа, с женщинами, детьми, скотом и скарбом... Марков шел в арьергарде и должен был немедленно взорвать мост, кажется, через Стырь, у которого скопилось живое человеческое море. Но горе людское его тронуло, и он шесть часов еще вел бой за переправу, рискуя быть отрезанным, пока не прошла последняя повозка беженцев" [47, с. 166]. Множество бежавших

155

русских галичан нашли приют в Ростове на Дону, где в их судьбе принимали горячее участие как друзья из России, так и русские галичане, успевшие выехать из Галичины до начала войны. Среди них был С.Ю.Бендасюк, принявший в 1914 году православие в Харькове [127, вып.1, с.82]. Возглавил русское беженство в Ростове на Дону лидер галицко-русского национального движения Владимир Феофилович Дудыкевич (1861-1922) [21, с.115]. Знаменательно, что в городе была открыта даже специальная гимназия для русских галичан, оставившая добрую память у тех, кто в ней учился. Интересные теплые воспоминания о ней написал в старости ее бывший гимназист Т { По просьбе Т. мною была написана рецензия на эти воспоминания, возможно, оставшиеся в его архиве.}. К сожалению, опубликованы они не были (как и многие другие материалы русских галичан Советского Союза). Будем надеяться, что рукопись сохранилась у его потомков и еще увидит свет.

С начала войны большая часть деятелей русского движения прошли муки Талергофа. Однако одного из наиболее ярких лидеров русского движения того времени, депутата парламента и львовского сейма известного Д.А.Маркова, ждало худшее - страшная венская тюрьма „Чертова башня" и процесс по обвинению в государственной измене. Кроме него на этом так называемом Первом венском политическом процессе в качестве обвиняемых было привлечено еще шесть человек - депутат венского парламента В.М.Курылович, адвокат доктор прав К.С.Черлюнчакевич (защитник М.Сандовича на львовском процессе 1914 г.), адвокат И.Н.Драгомирецкий, журналист, корреспондент „Нового времени" Д.Г.Янчевецкий, крестьянин Ф.Дьяков и кузнец Г.Мулькевич [127, вып.2, с.142].В качестве свидетелей обвинения были привлечены украинские деятели Галичины. среди них Кость Левицкий, лидер и идеолог украинского национализма, вскоре, в 1918 г., ставший одним из организаторов и руководителей Западноукраинской народной республики (ЗУНР), профессор Львовского университета Кирило Студийский, позже - советский академик, редактор львовского украинского „Діла" Ярослав Веселовский и др.

156

Вся деятельность руссофилов имела вполне легальный характер, судить было не за что. Но их судили не за деяния, а за убеждения, недаром адвокат Ф.Ваньо, привлеченный к процессу в качестве свидетеля-эксперта, прямо сформулировал: „Кто употребляет русский язык, не может бьпъ хорошим австрийцем; хорошими австрийцами являются лишь украинцы, поэтому все члены русско-народной партии - изменники, ибо они не украинцы" [127, вып.2, с. 144]. Главный обвиняемый Д.А.Марков в своем блестящем последнем слове неоднократно говорил, что деятельность руссофилов проходила в рамках закона, а под конец подчеркнул: „Меня защищает правда, а сила правды непреодолима. Эта правда -моя национальная идея, идея культурного и национального единства русских племён. Несмотря на то, что сегодня эту идею придавили тяжелые камни враждебных политических устремлений, я убежден, что эта идея, эта моя правда, найдёт дорогу к свету"! А так как „цель украинства негативна, именно разбитие единой национальной культуры русских племен, то я не считаю его культурным движением, я считаю его противным культуре, и уже по этим чисто культурным причинам не являюсь сторонником украинства" [71, с.56]. Все семеро были приговорены к смертной казни через повешение [127, вып.2, с. 142-146]. Приговоренных спас от смерти Николай II. Через испанского короля Альфонса XIII ему удалось добиться замены смертной казни на пожизненное заключение [21, с.123, 125, 142; 17, прил., с.38].

В 1915 г. был затеян так называемый Второй Венский процесс [127, вып.2, с.146 - 147]. Он состоялся с 4 сентября 1916г. по 17 февраля 1917 г. Были те же обвинения, те же украинские свидетели обвинения. Список обвиняемых возглавлял д-р Кассиан Дмитриевич Богатырец, православный протоиерей из Буковины (1868 - 1960) [77]. Крупный культурный и общественный деятель Буковины, он выступил на процессе с блестящей мужественной защитительной речью и заключительным словом, в котором сказал: „Легко можно предвидеть, что нас военный суд приговорит к смертной казни, но я убежден, что тую Австрию, котора приговорит меня сегодня к смертной казни, я наверно переживу" [79, с.VII]. Из 24 человек только семеро были оправданы, священник

157

Гавриил Гнатышак, привезенный в Вену из Талергофа, не дождавшись приговора, умер в тюрьме. Остальные были приговорены военным судом к -смертной казни. Амнистия императора Карла I весной 1917 г. спасла приговоренных от гибели [127, вып.2, с.146- 147]. Узники обоих процессов обрели свободу и в дальнейшем вернулись на родину. Февральская революция 1917 г. в России не дала ничего доброго галицко-русскому движению. Достаточно вспомнить, какую благожелательность проявил Керенский и иже с ним по отношению к ярому врагу русского движения в Галичине митрополиту Андрею Шептицком{Как известно, во время оккупации русскими войсками Галичины настроенные неблагонадежно по отношению к России лица высылались во внутренние губернии, более всего в Сибирь. (Заметим попутно, что, судя по спискам Канцелярии, таких было относительно немного и большую часть их составляли евреи). Глава униатской церкви митрополит Андрей Шептицкий заявил о своей легальности и был оставлен во Львове. Однако его заявление оказалось прямым обманом. Его антирусские мероприятия вынудили власти выдворить его сначала в Киев, а затем в Нижний Новгород, Курск и Ярославль. Знаменательно, что, будучи во Львове, Шептицкий выступил с воинственной антирусской проповедью, проклиная всех, кто будет приветствовать русские войска и предсказывая неминуемое поражение „гибнущей в православной ереси России". А оказавшись в почетном плену в Киеве, обратился к Николаю II с приветственным посланием, выражая радость по поводу русских побед. И в то же время продолжал свою подрывную деятельность. Ватикан пытался вызволить своего ставленника, однако при царской власти эти попытки не увенчались успехом, т.к. в руки царской разведки попали документы, найденные в стене Святоюрского собора, изобличающие Шептицкого как политического руководителя украинских националистов и платного австро-немецкого агента. В середине марта 1917г. Керенский разрешил Шептицкому покинуть Ярославль и появиться в Петрограде. Тот ненадолго съездил на Украину, потом вернулся в Петроград и стал добиваться у Временного правительства легализации униатской церкви. Был создан отдельный униатский экзархат, Временное правительство легализовало греко-католическую церковь в России и дало указание соответствующим инстанциям приглашать униатского экзарха на все официальные совещания по церковным делам [44,с.50-56]. }. Еще более далека была для русских галичан Октябрьская революция с Троцким как одним из главных ее лидеров, с ее мировой революцией и воинствующим атеизмом. Это подтверждает и частный случай - большевиками был арестован как монархист Дудыкевич, погибший в Ташкенте в 1922г. Во время

158

Гражданской войны некоторые русские галичане пополнили ряды белых армий, хотя явление это не носило массового характера. „Во время Первой мировой войны, - пишет Р.Д.Мирович, - в России на положении беженцев очутилось около двухсот тысяч галицких „москвофилов". В одном Ростове на Дону было около шести тысяч галичан. И вот из этой большой массы людей в рядах белогвардейцев оказалось несколько десятков, пусть несколько сотен людей, преимущественно зеленой молодежи, не особенно разбиравшейся в хаосе революционных событий. Притом вербовка в белогвардейцы производилась не официальными органами галйцких „москвофилов", а частными лицами" [81, с.6]{Это свидетельство Р.Д.Мировича - современника и вдумчивого исследователя, рукописное наследие которого еще не оценено в отечественной историографии, и одно косвенное подтверждение: если бы участие русских галичан в белогвардейских формированиях носило массовый характер, этот факт охотно подхватили бы все советские авторы, „разоблачавшие" москвофилов, однако таких „разоблачений" нам не встречалось.}. Среди тех, кто взялся защищать „единую и неделимую", был и В.Р.Ваврик. „В Ростове на Дону он поступил в южнорусскую Добровольческую армию, был дважды ранен, произведен в чин капитана и в 1920г. из Крыма эвакуировался в Сербию, откуда переехал в Закарпатскую Русь и в Ужгороде стал редактором „Русского Православного Вестника". В 1921 г. поступил в Пражский Университет им. Карла, окончил философский факультет в 1925 г. В начале следующего года предложил ученую диссертацию, за что получил диплом доктора по славянской филологии", - так повествует об этих годах жизни Ваврика краткая справка в Талергофском альманахе [ 127, вып.4, с.87 - 88].


"Н.Пашаева, Очерки истории Русского Движения в Галичине XIX-XX вв."

Украинские Страницы, http://www.ukrstor.com/
История национального движения Украины 1800-1920ые годы.
Mezhregionalnyj Sojuz organow mestnogo samouprawlenija Ukrainy anti-orange.com.ua - АНТИ-ОРАНЖ - антиоранжевая интернет-газета Locations of visitors to this page
показов: 1 (1)
Ковры и домашний текстиль Адреса магазинов
poxet.ru
Проверка торговых точек тайным покупателем. Быстро, качественно, дешево
just4busy.ru