Сергей Родин

ХИМЕРА

ИСТОРИЧЕСКОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ

"украинцы": их происхождение,

подлинная история и реальное настоящее

Курск: «Святогор», 2002

«Помните, наши родные слова - Русь и русский. И обязательно нужно знать, помнить и не забывать, что было крещение Руси, а не крещение Украины. Киев - это второй Иерусалим и мать русских городов. Киевская Русь была вместе с великой Россией. Киев без великой России и в отдельности от России немыслим ни в каком и ни в коем случае.

Поляков понуждали завоевывать Русь. Православных теснили и притесняли со всех сторон. Очень не нравились слова: Русь и русский, поэтому назвали завоеванные поляками русские земли сначала Малороссией. Потом опомнились, что здесь есть слово "рос", и перезвали Окраиной. Слово "окраина" - это позорное и унизительное слово! - Какая окраина?! Чего и почему окраина, когда за этой мнимой окраиной находятся другие страны и государства?! И позже узаконили нам слова "Украина" и "украинцы", чтобы мы охотно забыли свое название "русский" и навсегда оторвались от святой и православной Руси».

Родин С. Химера. Историческое расследование. «Украинцы»: их происхождение, подлинная история и реальное настоящее. – Курск: «Святогор», 2002, 143 стр.

Предлагаемая читателю брошюра посвящена «украинскому вопросу», обретшему в последнее время особую актуальность. Почему и когда Малороссия стала «Украиной», а населявшее ее Русское население «украинцами»? причины, обусловившие появление «мовы»? – на эти и многие другие вопросы отвечает автор «Химеры». Отвечает точно и доказательно, строго следуя историческим источникам, смело разоблачая те нагромождения лжи и исторических фальсификаций, которые скопились за более чем двухсотлетнюю историю украинства и созданной им идеологии самостийничества. Правда и только правда, какой бы горькой она не была, вот творческое кредо автора и это бесстрашие придает особую убедительность его аргументации.

Но труд его отнюдь не ограничен простым разоблачением сложившихся мифов. Автор идет гораздо дальше и предлагает собственную оригинальную концепцию происхождения «украинцев» и государственного феномена «нэзалэжной Украины», опираясь при этом на последние достижения современной науки о закономерностях рождения и формирования этнических общностей (народов), как самостоятельных субъектов исторической деятельности. Наличие этой концепции отличает «Химеру» от всего, что ранее публиковалось по украинской теме.

Еще одним достоинством авторского видения проблемы является то, что оно не ограничено экскурсами в прошлое. История для автора – мост, связывающий в единое целое давно минувшие эпохи с событиями текущего периода, с присущей ему непримиримой борьбой различных политических, этнических и социальных сил. Подобный подход придает особую злободневность защищаемым автором теоретическим положениям и, несомненно, вызовет самый горячий отклик у читателей, небезразличных к судьбам Родины в один из переломных моментов ее истории.

СОДЕРЖАНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.   ПОХИЩЕНИЕРУСИ

Глава 1. Загадка происхождения «украинцев»

Три фундаментальных вопроса «украинской проблемы». – Неразрешимость загадки происхождения «украинцев» для современных Русских политологов и историков. – Наиболее типичные ошибки в оценке самостийничества. – Путаница терминов: великорусско-малорусско-белорусская триада, ее искусственость и ложность. – В Киевской Руси «украинцев» не было: летописные свидетельства.

Глава 2. Еще одна загадка: укрмова

Украинский новояз – не самостоятельный язык, а русско-польский диалект. – Языковый террор: внедрение «мовы» как средство денационализации Русских. – Четыре кампании по украинизации Малороссии в XX в. – Современный этап совершенствования «мовы»: дальнейшая ее полонизация.

Глава 3. Русские друзья «украинцев» и их роль в расчленении Русской Нации

Ложность концепции В.Кожинова: в Польско-Литовском государстве (XIV-XVI вв.) “украинцы” не существовали – свидетельство источников. – Трагедия Русских, насильно превращенных в “украинцев”. – Разоблачение самостийничества дореволюционной и эмигрантской историографией.

Глава 4. Украинская ненависть: магистральный вектор – Русские

“Украинцы” вживую – прямой антипод того слащаво-книжного прототипа, который нам навязывается. – Переписи населения Малороссии как важнейшее средство этнического геноцида Русских. – Антирусский террор в Малороссии и организации, таковой осуществляющие; неотъемлемая его часть – террор против православных. – Украинская школа: формирование у детей “образа врага” в лице России и Русского Народа.

 

Выводы

1.Настоящий реальный “украинец” – всегда ненавистник и злобный отрицатель всего Русского, непримиримый враг Русской Нации, Русского государства и Русской культуры.

2.Этноним “украинский народ” обозначает не самостоятельный этнос, а этническую химеру, возникшую как результат духовно-психологической и культурной мутации незначительной части Русского Народа под воздействием агрессивной экспансии католического Запада.

В исторической реальности никогда не было “русификации украинцев”, а имела место многовековая насильственная украинизация Русского населения Малой России. Она-то и обусловила появление в XX веке укрмовы.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИДЕОЛОГИЯ ХИМЕРЫ

Глава 5. Правда – это ложь. Шедевр украинской

историографии и его верные последователи :

Катехизис самостийничества: «История Русов». – Профессор Костомаров: апологет и популяризатор идей этого «мутного источника». – Методы и приемы украинского мышления: самогипноз. – Украинская история О.Субтельного: знать, не зная. – Становой хребет украинской идеологии: двоемыслие. – Незнание – сила!: виртуальное прошлое «украинской нации». – Правда – это ложь. Ложь – это правда!: украинская публицистика как рассадник массового безумия. П.Черемис, С.Плачинда, А.Дубина. – «Украинский вопрос» в Русской эмиграции: половинчатое прозрение. «Неизвращенная история…» А.Дикого.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.   ПОХИЩЕНИЕ РУСИ.

Глава 1. Загадка происхождения «украинцев»

Современная Русская публицистика не обходит вниманием "украинскую тему". Однако, касаясь тех или иных ее частных сторон, с загадочным упорством избегает постановки вопросов, позволяющих правильно осмыслить проблему в целом. А именно:

- время возникновения "украинской нации"? территория ее расселения? что представляет собой "украинец" как этнический тип? иерархия его ценностей, его мировосприятие, религия, отличительные черты? (Все это, конечно, при усло­вии того, что мы признаем существование в качестве самостоятельного историче­ского субъекта отдельного "украинского народа". Если же таковой - лишь часть народа Русского, то требуется раскрыть подлинное содержание этнонимов "укра­инцы", "украинская нация" и охарактеризовать то человеческое сообщество, ко­торое себя так называет, с указанием времени и причин его возникновения на Русской земле). Далее:

- феномен "украинской культуры": что, собственно, под нею понимается? в какую эпоху и под воздействием каких факторов она складывалась? роль "мовы" в этом процессе?

- и, наконец, самое существенное: отношение "украинцев" к Русским и России? на чем основано, чем вдохновляется? как конкретно преломляется в по­литике "самостийной и нэзалэжной Украины"?

Без точного знания этого невозможно постигнуть глубинную сущность украинства и сформировать продуманную политику в отношении самостийничества. Тем не менее, отмеченные выше проблемы откровенно игнорируются нынешни­ми Русскими политологами, в своем большинстве не выходящих из порочного круга сослагательных предположений на тему того, что "неплохо было бы, ес­ли...". А для пущей убедительности эта гадательная схоластика обильно сдабри­вается дружным рефреном: "но чтобы ни случилось, украинцам и русским, Ук­раине и России следует дружить" ... " они просто обречены на это" ... " так распорядилась История" ... "совместное проживание" ... "обоюдные экономи­ческие выгоды" ... " общие геополитические цели" ... "единое культурное про­странство" и тому подобный набор набивших оскомину благих пожеланий без малейшей попытки разобраться: почему же ни одно из них не воплощается в ре­альной действительности современных "российско-украинских" отношений, не выходящих, как известно, из состояния "холодной войны" с момента провозгла­шения "Украинской ССР" самостийной и нэзалэжной. И это при полной, грани­чащей с самоуничижением лояльностью РФ к своему недружелюбному соседу, при дармовых поставках Русских газа и нефти, существенная часть которых нагло разворовывается и перепродается за рубеж.

Но все сходит с рук, никак не могут Русские определиться в отношении на­хального и жадного "младшего брата", распоряжающегося Русским добром как своим собственным Да и может ли быть иначе при существующей аморфности и расплывчатости в оценке украинства, суть которого до сих пор не выяснена и от­ношение к которому не выработано? Причем "невыработанность" эта присуща не только политике правящего сегодня в Российской Федерации режима (его-то она по вполне понятным причинам как раз и устраивает), но и Русской оппозиции, ему противостоящей. Однако завтра, оказавшись у власти, она встанет перед не­обходимостью принимать решения по целому ряду внешнеполитических направ­лений и "украинское" среди них будет едва ли не главным. А значит, уже сегодня следует уяснить себе: кто же такие "украинцы", чего стремятся достигнуть и по­чему именно в Русских видят главное препятствие на своем историческом пути.

Конечно, попытки выработать некий целостный подход к "украинцам" и их нынешней государственности имеют место в современной Русской политологии, но всем им свойственны противоречивость, терминологическая путаница и - что наиболее удручает! - явно просматриваемая зависимость от русофобских схем так называемого "украинского национализма".

Чтобы убедиться в наличии этой зависимости, мы рассмотрим взгляды на украинскую проблематику некоторых современных авторов, выбранных в общем-то случайно, ибо самостийничество не является их специализацией, но тем как раз и интересных, что выражают они расхожее мнение об украинстве с типичным на­бором свойственных ему заблуждений, недомолвок, логических несуразиц и уп­рямого игнорирования реального исторического процесса, обусловившего появ­ление "украинцев" и их идеологии.

Так, М. Назаров в своей книге "Историософия Смутного времени" рассужде­ние об украинстве строит на двух взаимоисключающих подходах. С одной сто­роны, самостийничество для него - лживая, искусственная доктрина, не имеющая под собой ни национальной, ни исторической почвы. Возникновение ее обусловлено чисто внешними факторами, материальной и политической под­держкой геополитических противников России, стремившихся путем выделения искусственной этнической общности "украинцев" отторгнуть от России ее южные территории. Население Малороссии никакого отношения к этой подрывной акции не имело и само себя "всегда именовало русским"(1).

В подтверждение данного тезиса М. Назаров ссылается на лидера украин­ской Директории в 1918-1919гг. В.К. Винниченко, жаловавшегося на то, что сами "украинцы" высмеивали "все украинское; язык, песню, школу, газету, украинскую книжку". Причем, "это были не отдельные сценки, а всеобщее явление с одного края Украины до другого"(2). Весомый аргумент в пользу того, что народ, запи­сываемый самостийником Винниченко в "украинцы", никакого отношения к таковым не имеет. М. Назаров тоже с этим согласен и весьма убедительно живописует "семь неправд украинского сепаратизма": этнографическую, филологическую, хронологическую, географическую, антирусскую, юридическую и национальную(3).

Итак, позиция автора "Историософии..." как-будто определена: "украинцы" в конечном счете те же Русские, а присвоение им сепаратистами нерусского на­звания - явление искусственное, инициированное врагами Русского Народа, стре­мящимися к расчленению и уничтожению России.

Все ясно, но … в силу каких-то непостижимых причин М. Назаров тут же начинает выстраивать обратную цепь умозаключений, совершенно запутываю­щих все его прежние рассуждения. Теперь вдруг оказывается, что "ни факты за­рубежного злоупотребления украинским национализмом, ни ненависть сепарати­стов к России не отменяют права украинцев на национальное самосознание - вплоть до отделения. Жаль, что при опровержении политических спекуляций се­паратистов, русские оппоненты часто упускали из виду эту национальную правду (а как же "семь неправд сепаратизма", в числе коих и "национальная"?! - С.Р.) ... забывали о том, что нации могут созревать и в наши дни; что, заявляя о себе сна­чала в культуре, они неизбежно требуют своего политического оформления "(4).

Приведенный авторский пассаж буквально воспроизводит важнейший по­стулат того самого самостийничества, лживость которого он с таким рвением ра­зоблачал поначалу и приходится лишь удивляться его умению одновременно от­стаивать прямо противоположные взгляды на проблему, да при этом еще пытать­ся слепить из этой мешанины взаимоисключающих понятий некое подобие еди­ной концепции. Если уж "украинская нация" является историческим фактом, то надо же как-то объяснить, почему сами "украинцы" "всегда именовали себя рус­скими", однако загадочность украинской исторической судьбы явно превосходит разумение автора и ничего лучшего "созревания в наши дни" для ее объяснения он не находит.

Но что такое "наши дни"? Это пресловутая Советская эпоха, время безраз­дельного господства интернационала, этнического оскопления всех народов СССР, их насильственного слияния в серой, обезличенной массе "советского на­рода". А где же тогда "созревали" украинцы, в какой резервации? Неужели для них единственных было сделано исключение и, когда все нации России дегради­ровали под коммунистическим ярмом, они оформились в самостоятельный этнос, развили свою культуру, язык и даже начала государственности?.. М. Назаров по­нимает абсурдность подобного предположения и неоднократно подчеркивает, что ни о каком национальном развитии в условиях советской системы не могло быть и речи. Тогда в каких же мирах, да еще и "в наши дни", созревали его "украинцы", о праве которых на отделение он так усиленно хлопочет? Может быть, в пресло­вутой "канадской диаспоре"? Или финансируемых ЦРУ антирусских эмигрант­ских центрах? И не оттуда ли та патологическая русофобия, которой проникнуты труды "украинськых вчэных", издаваемые этими центрами? Автор "Историосо­фии..." секреты украинского "созревания" почему-то не раскрывает, хотя и признает, что стержень самосознания "украинцев" составляет ни на чем не основан­ная ненависть к России и Русским.

Эта ненависть для него - удивительна и логически не объяснима, "явление иррациональное, более понятное в метафизических категориях"(5). Но для Рус­ского населения сегодняшней Малороссии она - каждодневная, будничная реаль­ность, с которой не только необходимо считаться, но и каким-то образом ей про­тивостоять, ибо конечная цель ее очевидна: культурный и этнический геноцид Русского Народа.

Для М. Назарова эта подлинная реальность и пронизывающее ее противо­стояние как-будто не существуют, ему ближе и роднее мир метафизических аб­стракций и далеко не случайно в качестве "ответной меры" на русофобию "укра­инцев" он предлагает... полюбовно договориться с самостийниками. Всего-то и надо: поделиться с ними той частью Русского исторического наследия, которое "сепаратисты справедливо (?!) считают ... своим"(6). А здесь и "Повесть времен­ных лет" монаха Нестора ("откуда есть пошла Русская земля"), и "Слово о полку Игореве", и вся Киевская эпоха Русской государственности с ее князьями, дру­жинниками, святыми, головокружительным расцветом материальной и духовной культуры. И далее: Богдан Хмельницкий, философ Г. Сковорода и еще целый пе­речень блестящих имен государственных и культурных деятелей России - Мелетий Смотрицкий, св. Димитрий Ростовский, Феофан Прокопович, графы Разумов­ские и Кочубеи, ученые - Ковалевский, Потебня, Вернадский; художники, музы­канты, писатели - Репин, Врубель, Бортнянский, Глинка, Гоголь, Гнедич, Мор­довцев, Короленко и т.д. и т.д. И весь этот блистающий пантеон Русских деяте­лей автор "Историософии ..." готов услужливо признать "украинцами", в наивной надежде достигнуть с самостийниками мировой: "стоит ли отказываться от со­вместного творения, в которое украинскими (?!) деятелями было вложено столько таланта и сил"(7).

Странная вообще-то сделка. Что-то вроде сдачи в аренду или напрокат час­ти (причем большей!) Русской истории, неизвестно откуда взявшимся претенден­там. Но в своем неуемном рвении любой ценой достигнуть с "украинцами" ком­промисса М. Назаров не замечает этой странности, как и того, что сама попытка связать общей культурно-исторической линией воспроизведенный им перечень исторических лиц с подлинными украинскими деятелями типа Грушевского, Петлюры, Винниченко, Бандеры или их нынешними преемниками - чорновилами, хмарами, горынями, драчами и прочими русоненавистниками, - является кощун­ственной и дикой. Разве это не унижение для тех, кто составляет славу и гордость России? И на каком основании автор "Историософии..." зачислил их в "украин­цы"? Сами себя они таковыми не считали, Россию не ненавидели, а любили и гордились своей принадлежностью именно к Русскому Народу, а не каким-то мифическим "украинцам".

М. Назарова, впрочем, подобные натяжки мало смущают. Воображая себя творцом некой положительной программы разрешения "украинского вопроса", он настолько доволен своей лояльностью к сепаратистам, настолько уступчив в удовлетворении их совершенно абсурдных требований, что не в состоянии даже постигнуть той элементарной политической истины, что его идея "общего неде­лимого фонда" Русских и "украинцев" делает сегодняшних бандеровцев в качест­ве его "совладельцев" законными хозяевами не только большей части Русского культурно-исторического наследия, но и Русских Крыма, Донбасса, Новороссии, Малороссии с многомиллионным Русским населением в них проживающим...(8).

*    *    *

В том же ключе строит свои рассуждения еще один уважаемый наш автор - В. Осипов. В своей брошюре "Русское поле" он часто касается украинской темы по самым разнообразным поводам, умудряясь, так же как и М. Назаров, давать одному и тому же явлению прямо противоположные оценки. Весьма показатель­ны в этом плане его размышления о русофобии "украинцев".

В. Осипов отталкивается от опыта непосредственного общения с самостий­никами в советском Гулаге: "Много украинцев перевидал я в лагере. Со многими делил хлеб и карцер. Их русофобия всегда казалась мне данью самостийной рито­рике, поверхностной, словесной мишурой. Никогда не чувствовал за обидными словами в адрес "кацапов" органической ненависти и вражды. Инженер из Екатеринослава заявлял, что ненавидит меня как империалиста, и тут же готов был отдать последнюю рубашку"(9)...

Итак, ненависть "украинцев" к Русским - всего лишь "дань риторике", "словесная мишура", не стоящая внимания болтовня. Хлеб пополам и последняя рубашка, конечно, с лихвой ее перекрывают, относя к разряду явлений достаточно безобидных и даже потешных: посмеяться - и забыть. Однако уже на следующей странице автор воспроизводит живую действительность Малороссии накануне самостийнического референдума (декабрь 1991), весьма далекую от нарисован­ной им же идиллии: "Выступавших за единство страны  преследовали и травили. Нередко избивали. 30 октября произошло побоище в Политехническом институте в Киеве. С криками: "Мы вас сейчас окатоличим! Кровью перекрестим всю Ук­раину! Москали!" - сепаратисты пустили в ход кулаки, кастеты, баллончики   со слезоточивым газом. 7 ноября руховцы учинили избиение у республиканского стадиона. Кастет стал аргументом за независимость. В граждан второго сорта превратили русское и русскоязычное население региона. Языковый апартеид в за­падных областях дополнен апартеидом по вероисповедному признаку. Правосла­вие там оказалось вне закона. Униаты с дубинами врывались в православные храмы и силой выталкивали верующих на улицу... Так готовились к референду­му".

Но и это еще не все. "Верховный Совет Украины принял 11 октября 1991 года жестокий указ против инакомыслящих. "Антиукраинская пропаганда" теперь карается тремя, семью или десятью годами лишения свободы"(10). В. Осипов, как бывший политзаключенный, прекрасно знает, что наличие подобного "указа" соз­дает неограниченные возможности развязыванию террора против Русских уже не со стороны безымянных и вечно неуловимых "хулиганов", а на официальном, го­сударственном уровне: упечь за решетку можно по самому мизерному поводу - и даже без такового. Понимает он и то, что эта продуманная на долгосрочную пер­спективу политика, конечно же, весьма мало подходит под определение "словесной мишуры" и безобидной "риторики". Да и дубинки, кастеты, избиения как-то мало вяжутся с ничего не значащим политическим трепом.

Как же он объясняет это очевидное противоречие?.. А никак. Ибо по уже заведенной традиции всех, пишущих об украинской проблеме, в своих оценках наблюдаемых фактов руководствуется не стремлением выявить объективную ис­тину и реально воспроизвести положение дел в оккупированной "украинцами" Малороссии, но движим каким-то детским страхом как бы ненароком не обидеть играющего в самостийничество "младшего брата", не задеть резким словом его больного самолюбия, не отсечь слишком откровенно его амбициозную и совер­шенно нелепую претензию на некую исключительность и даже лидерство в Рус­ском мире.

Эта странная боязнь придает авторским выводам налет двусмысленности и неопределенности. Знакомясь с ними, читатель ясно понимает, что сам автор ни в одном из них не уверен до конца. С одной стороны, "мы не считаем украинцев и белорусов другим народом. Мы - три ветви ЕДИНОЙ И НЕДЕЛИМОЙ НАЦИИ (выделено В. Осиповым.- С.Р.). Отличать украинца от великоросса столь же неле­по, как пруссака - от баварца". И еще: "Под русскими ... мы понимаем рус­ских, украинцев, белорусов. Это наши недруги выдумали три народа, чтобы нас ослабить и противопоставить"(11). И далее: "Украинский национализм" есть такая же нелепость, такая же досужая выдумка кабинетных прожектеров, как скажем, "донской национализм", "сибирский" или "поморский"(12). Отсюда закономер­ный вывод: те, кто отстаивает тезис о существовании отдельной "украинской на­ции" или законченные русофобы, или заведомые марионетки какой-либо ино­странной державы, муссирующей "украинский вопрос" в целях достижения соб­ственных геополитических выгод: расколоть и стравить между собой Русских, обеспечив таким образом захват и эксплуатацию части их территории. Квазиэт­ническое сообщество под кодовым названием "украинцы" - незаменимое средство для решения данной задачи, оттого и получает столь мощную поддержку из-за рубежей России, так заботливо пестуется и лелеется ее врагами и недоброжелате­лями...

Вывод как будто безапелляционный и в оговорках не нуждающийся. Но... автор "Русского поля" в полном противоречии с вышеизложенным тут же начина­ет рассуждать о "тысячелетней совместной жизни" двух "очень близких этносов" - Русских и "украинцев", которые за столь долгое время "сроднились так, что это вошло в поговорку"(13). Как видим, снова крутой поворот: В. Осипов при всех оговорках признает, что "украинцы" в качестве самостоятельного этноса все-таки существуют и притом не менее тысячи (!) лет и изначально никакого отношения к Русскому Народу не имели, а вся их Русскость - прямое следствие "совместного проживания", а значит, все той же пресловутой "русификации"... Но ведь это и есть центральный догмат идеологии самостийничества, которым как раз и обос­новывается необходимость существования "самостийной и нэзалэжной" и из ко­торого сепаратисты выводят и все остальные свои бредовые идеи: "Русь - Украи­ну", "трехсотлетнее москальское иго", "русско-украинские войны" и сегодняшний боевой клич "Смерть москалям!".

Непостижимо! Как можно игнорировать столь очевидную связь и пытаться совместить несовместимое: признание "украинцев" частью Русской Нации и од­новременно - самостоятельным этносом!

Однако В. Осипов не только не замечает этого вопиющего противоречия, но еще и пытается его обосновать совершенно нелепым тезисом о наличии неких "подлинных выразителей украинского начала". Кто же это такие? Мы опять встречаем уже знакомые нам имена, те самые, из списка "неделимого фонда" М. Назарова, который в угоду украинским сепаратистам оптом произвел в "украин­цы" всех Русских деятелей, родившихся или хотя бы работавших в Малороссии. Но если М. Максимович и А. Метлинский - "подлинные выразители украинского начала", то что же тогда защищали и выражают С. Петлюра, С. Бандера, В. Черновил и прочие "страдальцы" украинской идеи? И какое место в этом ряду зани­мают дубинки, кастеты и антирусский террор нынешних самостийников, которые - и В. Осипов не может этого отрицать - тоже ведь "украинцы"?..

У автора "Русского поля" нет ответа на подобные вопросы. Он, впрочем, и сам признает свою беспомощность и неспособность сказать что-либо определен­ное о побудительных мотивах и источниках, питающих украинство: "В спорах с бандеровцами я всегда проигрывал: я не мог, давая сдачи, поносить украинцев, потому что это означало поносить самого себя, свой собственный народ, ибо все­гда воспринимал их как тех же русских"(14).

Сознание того, что "украинцы" и Русские - единый народ, конечно, большое утешение для всякого патриота России, но мало что дает для понимания процес­сов, происходящих сегодня в Малороссии, и никак не отменяет существования бандеровцев, а они-то как раз являются "украинцами", причем, в отличие от Максимовича и Метлинского, украинцами подлинными или, как сами они выра­жаются, "щирыми" и при этом свято убеждены: дубинки и кастеты - самое удоб­ное средство для общения с Русскими. Вот эту-то их "национальную особен­ность" и следовало бы прежде всего разъяснить читателю, а не тешить его иллюзиями о безобидности и несерьезности украинской русофобии.

В. Осипов, правда, делает попытку разгадки феномена украинства, но слишком путанную и беспомощную, чтобы что-либо объяснить. Он, в частности, обращает внимание на Галицию, "500 лет пребывавшей под Польшей и в силу этого приобретшей настолько своеобразные черты, что логично сказать об иной нарождающейся этнической индивидуальности". Уж не "украинцы" ли это? Да нет. В. Осипов признает, что до мировой войны 1914г. большинство галичан идентифицировали себя именно в качестве Русских и осознание себя таковыми из них вытравили лишь большевики, породив "взамен так называемый "украинский национализм", о котором до революции не помышляли ни народ, ни большая часть интеллигенции''(15)...

Мы снова упираемся в пресловутые "наши дни", достопамятную совет­скую эпоху и снова нам навязывают совершенно абсурдную мысль о возможно­сти оформления в ее рамках какой-либо "этнической индивидуальности". Загадка происхождения "украинцев" остается неразрешимой. Автору "Русского поля" она явно не под силу, поэтому и населяет он Малороссию наряду с Русскими еще и некими русскоязычными, даже не утруждая себя объяснением, кто же это такие: то ли "украинцы", которые суть те же Русские; то ли "украинцы", которые все-таки не-русские, но по-русски изъясняются; либо вообще люди без роду и племе­ни, не имеющие какой-либо определенной этнической принадлежности (а, может, просто забывшие ее). Причем именно они, а не Русские или "украинцы", как раз и составляют большинство населения "самостийной и нэзалэжной". Вот так! Слов­но некое заклятие довлеет над Малой Россией, когда даже Русский автор затруд­няется определить, представители какой национальности в ней живут, и вынужден использовать странный, неудобоваримый термин "русскоязычные", чтобы это свое незнание скрыть...

*     *     *

Еще более наглядное представление о том, до какой путаницы, нередко граничащей с полной бессмыслицей, доходит отражение украинской проблемати­ки в сочинениях Русских авторов, в том числе историков, дает книга Г. Вернад­ского "Россия в средние века", три главы которой посвящены Юго-Западной Ру­си, той части Русских земель, которые после монгольского нашествия отошли к Литве, а позднее были оккупированы Польшей.

Примечательно то, что сам Г. Вернадский достаточно ясно сознает, насколь­ко взаимосвязана история этой части России с сегодняшней политикой, во-первых, потому что "тесно переплетена с развитием трех государств: Руси, Поль­ши и Литвы", а во-вторых, ее пытаются сделать своей две "новые нации" - "укра­инцы" и "белорусы". "Вполне естественно, что исследователи всех выше назван­ных народов и государств рассматривали Западную Русь в литовский период, ис­ходя из национального исторического интереса каждого из них. С точки зрения русского историка главным объектом изучения Великого княжества Литовского является не столько собственно история Литвы, сколько положение русских в ве­ликом княжестве, их участие в политике государства и влияние на них литовского управления и польских установлений"(16).

Из приведенной выше цитаты как будто следует, что этническая принад­лежность населения Западной Руси у автора сомнения не вызывает: это - Русские. Он даже подчеркивает: "характерным для людей и восточной и западной России было то, что они продолжали называть себя русскими, а свою землю Россией (Русью)"(17), хотя и находились уже в разных государствах. Себя самого Г. Вернад­ский в общем-то тоже определяет как "русского историка", а не польского, ли­товского или, скажем, украинского. Да и используемая им терминология под­тверждает его Русский взгляд на исследуемый предмет. В полном соответствии с поставленной задачей он ведет речь о "русских в Великом княжестве Литовском"; "русских областях великого княжества"; "русских сановниках" литовского совета вельмож, в котором "были как русские, так и литовцы"; о "православной церкви в Западной Руси" и нежелании "русского населения Польши и Литвы признать" Флорентийскую унию 1439года. Подчеркивает, что до 1697г. правительство Ве­ликого княжества Литовского использовало "в официальных документах русский язык"; что объединением Польши и Литвы в единое государство Речь Посполитую (1569) "главный удар был нанесен ... по русским"; детально описывает, как поляки стремились "психологически приспособить западнорусских крестьян к польскому порядку". С этой целью король "утвердил права и привилегии уни­атской церкви, как единственной законной церкви русского населения Польши и Литвы". Говорит историк и о лидерах борьбы против церковной унии, в их числе "выдающийся западнорусский православный писатель XVII века Захария Копыстенский"(18).

Принцип историзма как будто не нарушен и при описании Восточной Ру­си, той части России, которая, оказавшись данником Золотой Орды, сохранила тем не менее государственную независимость и возможность проведения само­стоятельной политики. Особенно выделяет историк великого князя московско­го Иоанна III и проводимую им "ради русских национальных и религиозных ин­тересов" политику. "В 1495-96гг. русские приняли участие в войне ... против Швеции", при этом "русская армия" провела ряд успешных операций; удачно воевали и с Литвой: "русские оставили за собой все территории", отвоеванные у нее. При Иоанне III и сыне его Василии III произошли глубокие изменения "в русском правительстве и управлении"; Иоанн III имел существенные права "в отношении управления русской православной церковью"(19) и т.д. и т.д.

Итак: этническая принадлежность и населения Восточной Руси сомнений не вызывает: они тоже - Русские.

Однако Г. Вернадский словно боится ясно обозначить свою позицию, особенно по тем вопросам, по которым вот уже два века дискутируют Русские историки с польскими и украинскими. Стараясь угодить всем и при этом сохра­нить видимость ученой объективности, он, наряду с общепринятыми и истори­чески достоверными терминами, наводняет текст искусственными понятиями, сочиненными самостийническими идеологами в XIX в., и использует те и дру­гие, как совершенно равнозначные, доводя до полной бессмыслицы историче­скую сторону своего исследования, ибо читатель просто не в состоянии по­нять: о каком же народе ведется речь - Русском или "украинском"? И если в Великом княжестве Литовском жили Русские, то зачем обозначать их польским прозвищем - "украинцы"?

Г. Вернадский, однако, умудряется сочетать несочетаемое и в результате оказывается, что Западная Русь XVI в. это и не Русь вовсе, а "Украина и Бело­руссия". Соответственно Русские области Литвы превращаются в области "ук­раинские" и проживает в них "украинское мелкопоместное дворянство". Навя­зывание католиками церковной унии опять же происходит "на Украине", где соответственно проживает православный "украинский народ"; меняется и на­циональность крестьян: "организация униатской церкви не привела к принятию украинскими крестьянами польского режима". Терминологическая гибкость автора беспредельна: взаимоисключающие понятия мирно соседствуют в его тексте: "готовность отделиться от великого княжества выразила русская (укра­инская) шляхта"; "в конце XVI в. около 80% запорожских казаков были западнорусскими (украинцами и белорусами)"(20).

Точно так же раздваивается под его пером и образ восточной части Руси или, как еще именовали ее наши предки, "Великой Руси", "Великой России". Г. Вернадский не отвергает этих исторических наименований, но со странным упорством параллельно внедряет в текст и придумки польско-украиснких историков XIX-XX веков, злопыхательски превращавших Россию в "Московию", а Русских - в "московитов". Г. Вернадский следует тем же путем произвольных переименований и оказывается, что после присоединения Новгорода "Московия стала балтийской державой"; а Иоанн III обсуждал с ха­ном Менгли-Гиреем "вопрос о разделении сфер влияния Московии и Крыма"; и уже "московиты", а не Русские "нанесли сокрушительное поражение литов­ской армии"(21) и т.д. и т.д., при полном игнорировании своего собственного утверждения, что "характерным для людей и восточной и западной России бы­ло то, что они продолжали называть себя русскими, а свою землю Россией (Русью)".

*    *    *

Но среди всей этой маловразумительной и противоречивой путаницы, обрушиваемой на Русского читателя Русскими же писателями, предпринима­ются попытки некоего, если можно так выразиться, концептуального подхода к украинской теме и стремления окончательного разрешения загадки появления на Русской земле "Украины" и "украинцев".

Вадим Кожинов в своей недавно вышедшей работе, где он по-новому осмысливает некоторые проблемы истории Киевской Руси, конечно, не смог обойти молчанием упорных попыток самостийников сделать эту историю собственностью "украинцев" и с типично холопским хамством объявить Рус­ских "захватчиками чужого". В. Кожинов домогательства "украинцев" реши­тельно отвергает, но в столь несуразной форме, что сами домогательства эти воспринимаются как... вполне справедливые. И вот почему.

Полемизируя с идеологами украинства, автор "Истории Руси..." сжато излагает их доводы: "М.С. Грушевский, как и ряд других украинских истори­ков, стремился доказать, что Киевская Русь была созданием украинского народа, а государственность и культура Владимирской Руси (и ее преемницы Руси Московской) являли собой будто бы совершенно иную, новую реаль­ность, созданную другим, "собственно русским" или, если воспользоваться словом, введенным в середине 19 века украино-русским историком Н.И. Костомаровым (1817-1885), "великорусским народом" (22). "Поэтому ис­тория Киевской Руси - это, мол, первый этап истории украинского народа, а русский народ не имеет прямого и непосредственного отношения к Киевской Руси"(23).

В рассуждениях украинских историков В. Кожинов справедливо усмат­ривает вопиющее противоречие: "Встав на точку зрения М.С. Грушевского и его сторонников, согласно которой украинский народ сложился еще до 13 века, неизбежно придется прийти к выводу, что народ этот позднее, так ска­зать, потерял свое лицо, ибо на территории Украины в очень малой степени сохранилось наследие Киевской Руси, начиная с тех же былин (их трудно распознаваемые "следы" находят в так называемых "героических колядках"); даже множество памятников зодчества, включая собор Святой Софии в Кие­ве, было кардинально перестроено в совершенно ином стиле (чего не про­изошло, например, с новгородской созданной примерно в одно время с киев­ской - Софией).

Иначе говоря, перед историком Украины с необходимостью встает же­сткая дилемма: либо он должен исходить из понятия о едином русском на­роде 9-12 веков, - создавшем, в частности, культуру южной, Киевской Руси... либо же историк будет вынужден - под давлением массы фактов - признать, что культура Киевской Руси вообще не имеет прямого, непосредственного отношения к украинскому народу, ибо эта культура действительно сохранялась и развивалась после 13 века в северной, а не южной Руси"(24). "Это была, как обычно определяют, общерусская культура, которая только с 13-14 века начинает постепенно разветвляться на украинскую, белорусскую и, по определению, предложенному Н.И. Костомаровым, "великорусскую".

Неоднократные ссылки на Костомарова не случайны. В. Кожинову им­понирует, что этот украинский историк "безоговорочно утверждал, что из древнего "русского народа" выросли три ветви русского народа: то были южнорусская, белорусская и великорусская "(25). Для пущей убедительности В. Кожинов дополнительно ссылается еще на одного украинского историка и археолога, но уже 20 века, П.П. Толочко, утверждавшего языковое, а значит и этническое единство древнерусского государства в 12-13вв., и в доказатель­ство приводившего следующий бесспорный факт: "Известно, что в это время происходили освоение и заселение суздальско-залесского края. Особенно мощным колонизационный поток был из Южной Руси (Киевщины, Черниговщины, Переяславщины и других земель)... Выходцы из Южной Руси, если они в 12-13вв. являлись уже украинцами, должны были бы принести на севе­ро-восток не только гидронимическую и топонимическую номенклатуру (Лыбедь, Почайна, Ирпень, Трубеж, Переяславль, Галич, Звенигород, Перемышль и др.), но и украинский язык. Между тем ничего подобного здесь не наблюдается"(26).

Заручившись поддержкой украинских историков, В.Кожинов предлагает собственную концепцию генезиса "украинского народа". Но, прежде чем рассмотреть ее, мы вынуждены сделать два существенных отступления.

*    *    *

Первое: О терминах. Сознательно или нет, но в своей дискуссии с самостийническими историками В.Кожинов использует ту самую терминоло­гию, которую они разработали специально для обоснования "украинского" характера Киевской Руси, а в последующем и Малой России. Раз за разом ссылаясь на Костомарова, введшего в отношении собственно русского на­рода термины "великоросс", "великорусская народность", В.Кожинов даже не считает нужным указать: считает ли он сам исторически обоснованной и правомочной совершенную подмену? А зря. Название народа - не пустяк и, подменяя Русских "великороссами", Костомаров, как и другие основополож­ники украинства, делали не что иное, как заявку на переход древней Руси в наследство "украинцев", упирая на то, что "великороссы" сформировались гораздо позже 9-12 вв.

Впрочем, в этой терминологической неразборчивости В.Кожинов от­нюдь не одинок; она типична для большинства Русских авторов, затраги­вающих украинскую тему. Так, М. Назаров в своей "Историософии Смутного времени" признает серьезность "проблемы терминологии" и даже специаль­но на ней останавливается, отмечая изменения, внесенные в 20 в., в частно­сти, речь идет о замене названия "Малороссия" словом Украина и сужении значения слов "русский" и "российский": "Сегодня определение "русский" идентично почти вышедшему из употребления понятию "великоросс". Но еще на рубеже 19-20 в. "русский" означало великороссов, малороссов и белоруссов вместе взятых. В этом смысле его употребляли как представители русской интеллигенции (например, П.Струве), так и украинской (П.А.Кулиш). Это было естественно и для простого народа"(27).

Констатируя сегодняшнюю устарелость этого великорусско-малорусско-белорусского набора, М.Назаров, тем не менее, следует проторенной доро­гой, строя свои рассуждения на уже шаблонной для 20 в. триаде: украинцы, русские, белоруссы, не понимая, (точно так же, как В.Кожинов), что заведо­мо сдает "украинцам" и древнюю Русь, и Малую Россию, - ибо опирается в полемике с "украинским сепаратизмом" на изобретенную этим же сепара­тизмом путаницу определений.

Это непонимание - лишнее подтверждение того удручающего факта, что "в данном терминологическом букете сами русские не всегда разбираются"(28). Разобраться же мешает только одно: отсутствие исторического подхода к очень важной проблеме. А ведь всего-то и требуется: строго придерживаться исторических фактов, не подменяя их искусственными по­строениями исследователей позднейших времен, произвольно накладывав­ших изобретенную ими терминологию на эпохи и исторических деятелей, понятия о таковой не имевших.

Именно из этого разряда позднейших придумок и пресловутые "три ветви" Русского Народа: "малороссы", "великороссы", "белоруссы", - "на­родности", не оставившие в исторических источниках никаких следов своей деятельности. Причина весьма банальна: таких этносов никогда не сущест­вовало. Названия, от которых были произведены наименования каждой "ветви" - Малая, Великая, Белая Русь - никогда не несли в себе этнического, национального содержания, служа лишь для обозначения территорий, насе­ленных Русским Народом, оказавшимся после татарского нашествия в разных государст­вах.

"До татарского нашествия ни Великой, ни Малой, ни Белой России не существовало. Ни письменные источники, ни народная память не сохранили о них упоминания. Выражения "Малая" и "Великая" Русь начинают появ­ляться лишь в 14в., но ни этнографического, ни национального значения не имеют. Зарождаются они не на русской территории, а за ее пределами и дол­гое время неизвестны были народу. Возникли в Константинополе, откуда управлялась русская церковь, подчиненная константинопольскому патриар­ху. Пока татары не разрушили киевского государства, вся его территория значилась в Константинополе под словом "Русь" или "Россиа". Назначав­шиеся оттуда митрополиты именовались митрополитами "всея Руси" и рези­денцией имели Киев, столицу Русского государства". Положение изме­нилось, когда Русские земли стали захватываться литовцами и поляками. Раньше всех была завоевана Галиция и - в целях отличия ее от остальной Руси, получившей название "Великой", - эту в Константинополе стали имено­вать "Малой Русью" или "Малой Россией". Затем наступил черед остальных территорий южной Руси стать "малорусскими". "Сам Киев, пока его не захва­тили литовцы, относился к "великой" Руси, но с 1362 года, будучи взят Ольгердом, великим князем литовским, становится "Малой Русью"(29).

Из византийских документов новые понятия, обозначавшие несколько "Россий", проникли в Русские, польские, литовские. Но знаменательно, что ни первые, ни вторые не знают национальных различий между их населе­нием: везде оно Русское и только так себя самоопределяет. Когда после при­соединения Малороссии и Белоруссии царь Алексей Михайлович стал име­новаться "всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцем" - это как раз и выражало идею объединения всего Русского Народа, проживавшего в зем­лях, некогда принадлежавших древней Руси и получивших после ее распада разные наименования.

Понятие о "трех Россиях" было в ходу долго, вплоть до 1917 года. Но только в 19 в. их стали "населять" тремя разными народностями, причем ис­ключительно в среде образованных людей. Народ же понятия об этом не имел. Утверждение М.Назарова, что употребление этих терминов "естест­венно и для простого народа" ни на чем не основано. Простые люди, как и во времена Киевской Руси, для своей национальной идентификации использо­вали один - единственный этноним: Русские. Причем характерно это было для всех Русских, где бы они ни проживали: в Малой, Белой или Великой России.

Другое дело "интеллигенция", в среде которой процветали мертвые книжные схемы и абсурдные исторические теории, подпитываемые револю­ционным прожектерством. "Малороссы" и "великороссы" вышли именно из этой маргинальной среды. Н.И.Ульянов, проследивший в своей статье гене­зис "великорусской народности", совершенно справедливо отмечает: "вели­корусы" - порождение умонастроений 19-20 вв.". Указывает он и силы, заинтересованные в распространении этой искусственной, антиисторической терминологии: украинский сепаратизм и либерально-революционное движе­ние: "Обе эти силы дружно начали насаждать в печати 19 века термин "вели­корус". В учебниках географии появился "тип великоруса" - бородатого, в лаптях, в самодельном армяке и тулупе, а женщины в пестрядинных сарафа­нах, кокошниках, повойниках". На тех же простонародных типах строи­лась этнография "малороссов" и "белоруссов". Внимание акцентировалось прежде всего на различиях в быте, обычаях, областных диалектах. И этими областными различиями доказывалось наличие... нескольких народностей, пресловутых "трех ветвей"! Привлекало не то, что объединяло, а то, что разъединяло.

Примечательно, что вновь изобретенная терминология применялась со­вершенно произвольно, без какой-либо логики и смысла. Легко накладываясь на отдаленное прошлое, где можно было по собственному усмотрению манипулировать понятиями и фактами, она выглядела совершенно абсурдно применительно к настоящему, и потому ее изобретатели так и не решились наклеить ярлыки "малоросса" или "великоросса" на кого-либо из своих выдающихся современников. "Ни Тургенев, ни Чайковский, ни один из деяте­лей русской культуры или государственности не подводились под рубрику "великорус". Даже олонецкий мужик Клюев и рязанский мужик Есенин, в отличие от прочих рязанских и олонецких "великорусов", значились "рус­скими". Трудно поэтому понять, почему хороводные пляски, "Трепак", "Ба­рыня", "Камаринская" суть "великорусские" танцы, а балет "Лебединое озе­ро" - образец "русского" искусства? "Великорусскими" называются и крестьянские песни, тогда как оперы Даргомыжского, Глинки, Мусоргского, Римского-Корсакова, даже при наличии в них народных мотивов, - "русскими". Да и всей русской музыке, ставшей величайшим мировым явлением, никто не пытался дать великорусское имя. Так же с литературой... Русскую литера­туру знает весь мир, но никто не знает литературы великорусской... Не слышно было, чтобы "Евгения Онегина" или "Мертвые души" называли про­изведениями великорусской литературы"(30).

Но не зря старались костомаровы и иные разрушители Русского нацио­нального единства. Грянул 1917 год, и "три русские народности" револю­ционеры директивно переименовали в "три братских народа", три различ­ные самостоятельные нации.Надобность в малорусско-белорусско-великорусской триаде отпала. Первые две ее части вообще потеряли свою былую Русскость и стали не Русскими: "белоруссы" под прежним названием, а "малороссы" превращены в новую нацию - "украинцев". Нехитрая терми­нологическая операция сократила численность Русского Народа более чем на треть, ведь Русскими остались только "великороссы". Но и этот последний термин был выведен из оборота: свое дело он уже сделал. Советские истори­ки подвели под эту ликвидацию "научную" базу. Творчески развив "дости­жения" сепаратистской и либеральной историографии, они объявили слова "великоросс" и "русский" равнозначными.

В малой Советской Энциклопедии (1960г.) утверждалось: "Ростово-Суздальская земля, а впоследствии Москва, становятся политическим и культурным центром великорусской (русской) народности. В течении 14-15 веков складывается великорусская (русская) народность, и Московское госу­дарство объединяет все территории с населением, говорящим по-великорусски". Пятью годами ранее в 37 томе Большой Советской Энцик­лопедии на стр.45 о 16 веке писалось как о времени, когда "завершилось складывание русской (великорусской) народности". Там же сказано, что "русская народность образовалась на территории, в древности заселенной племенами кривичей, вятичей, северян и новгородских словен".

Киевская Русь, таким образом, оказалась вообще за пределами Русской истории. Ее населили некими "восточными славянами", от которых и стали производить "три братских народа": украинский, белорусский и русский. Причем первые два получили в рамках СССР свою государственность, а по­следнему вместо "Великороссии" выделили всего лишь РСФСР, хозяевами которой объявили "сто наций и народностей", хотя Русские и составляли в ней 90% населения.

На исходе 20 столетия каждому "народу-брату" выделили по самостий­ному бандустану, где они сегодня ускоренно деградируют и вымирают. Что же касается Русских, то на них окончательно решено поставить крест: "вели­корусская (русская) народность" ныне в очередной раз переименована в пределах РФ в неких безродных "россиян", а за ее пределами - в загадочных и непонятных "русскоязычных", национальность коих в принципе не поддает­ся определению.

Но пора, наконец, задаться вопросом: а по какому праву совершаются все эти переименования Русского Народа, происходит лишение его исторических корней и исторической памяти, разворовывание тысячелетней истории и присвоение ее непонятно откуда взявшимися наследниками вроде "восточных славян", "украинцев" или пресловутых "русскоязычных"? Отчего это Русские должны безропотно делить историю с кем ни попадя, ус­ваивая чуждые и ничем не обоснованные названия? И когда, наконец, мы перейдем от истории вымышленной, придуманной русофобами разных мастей, к истории подлинной, зафиксированной в исторических документах и памяти народа, никогда не отказывавшегося от своего исконного имени и имени этому не изменявшего? А чтобы убедиться в том, что в течение тысячи лет Русские оставались Русскими и никем более, обратимся к источникам интересующей нас эпохи. Это будет отступление ВТОРОЕ.

*    *    *

В начальной Русской летописи записано под 6360 г. (соответствующим 852г.) следующее: "Наченшу Михаилу царствовати, почася прозывати Рус­ская земля... при сем цари приходиша русь на Царьгород". Имеется в лето­писях и "норманнский вариант" происхождения Руси: "имаху дань варязи (859), изгнаша варязи за море (862), от тех варяг прозвася Русская земля".

Еще более ранние известия о Руси встречаем в европейских и арабских источниках. К императору Людовику прибыло византийское посольство (839), в составе которого находились и люди, называвшие себя "русь". Арабский географ Ибн Хордадбех в это же время сообщает: "Что касается русских - а они суть племя славянское, - то они направляются из самых дальних концов Саклаба (Славянщины) к морю Русскому (Черному) и прода­ют там бобровые меха, горных лисиц, а так же мечи ".

Очередной поход Русских на Константинополь (907): "много зла творяху русь греком" - сообщает летопись. В 911 г. князь Олег подписывает с Ви­зантией мирный договор. В его тексте говорится о "русских князьях", "русском законе", "русском роде",  "русской земле"; применяется для отдельного человека слово "русин", во множественном числе - "русские", а как су­ществительное собирательное встречается и слово "русь". В целом термин "русь" в этническом смысле употреблено 18 раз, в территориальном - 5 раз, формы "русский" и "русин" - по 7 раз. Арабский историк Масуди сообщает о походе Русских на Каспий в 910-е годы: "Суда русов разбрелись по морю и совершили нападения на Гилян, Дейлем, Табаристан, Абаскун".

В 944 г. князь Игорь заключает новый договор с Византией. В нем мы встречаем все те же выражения: "русская земля", "русские князья", "ру­син", "русские" и "Русь". О поездке княгини Ольги в Константинополь и принятии ею христианства (957) читаем в летописи: "благословенна ты в женах русских... благословити тя хотять сынове рустии". Принимавший Ольгу император Константин Порфирородный сообщает: "Русские соседят с печенегами и последние часто грабят Россию". Византийские авторы название "рус" писали как "рос", отсюда поздней­шие "Россиа", "российский".

В летописи Гильдезгеймской (под 960 г.) сказа­но: "К королю Оттону пришли послы Русского народа". Князь Святослав в Болгарии так представляется византийскому императору: "Аз Святослав, князь Русский ... и иже суть под мною Русь". Перед решающей битвой с греками он обращается к воинам: "не посрамим земле Русские". Арабский писатель Яхья Антиохийский сообщает о браке Владимира и византийской принцессы Анны (987): "и женился царь руссов на сестре царя Василия"', вступив в родство с "князем русским" император укрепил свои позиции в борьбе за трон и одерживает победы совместно "с народом русским". Рус­ский писатель конца 11 в. монах Иаков пишет о крещении Руси: "и просвети сердце князю русскыя земли Володимеру приати святое крещение и всю землю русскую крести от коньца до коньца".

На актовой печати киевского митрополита Феопемпта (1037) имелась надпись: "Господи, помози Феопемпту митрополиту России". Грамота папы Григория VII (1075) называет князя киевского Изяслава "государем Русских"; другая его грамота того же времени увещевает короля польского возвратить "государю Русских" Изяславу отнятые у него земли. В "Поучении" Влади­мира Мономаха читаем: "Аз, нареченный в крещении Василий, русським именем Володимер". На его актовой печати надпись: "Печать Василия, бла­городнейшего архонта России, Мономаха". Галицкий князь Роман Мстиславович (ум. в 1205) называется в Волынской летописи великим и "самодер­жавцем всея Руси". Константинопольский патриарх Герман выражает него­дование (1228) тем, "что некоторые в русской стране приобретают куплей рабов... и возводят их по чину к священнодостоянию".

Папа Иннокентий IV своей грамотой (1246) принимает под покровитель­ство Даниила Галицкого "короля Руси". Всего в Ватиканском архиве содер­жится свыше десяти грамот Даниилу и все со словом "Русь". А папский по­сланец в ставке Батыя Плано Карпини в том же году сообщает о жестокой расправе татар над "российским князем Михаилом (Черниговским) и други­ми". Летом 1280 г. "преосвященный Кирилл митрополит Киевский и всея Ру­си изыде из Киева по обычаю своему и прохождаше грады всея Руси". После очередного разграбления Киева татарами митрополит Максим перенес свою кафедру во Владимир (1299), где и скончался. На одной из икон Богородицы в Успенском соборе значится, что образ сей написан "по видению Максима митрополита Владимирского и всея России чудотворца, греченина родом".

Итак, мы намеренно отвлеклись несколько в сторону с целью предста­вить читателю общеизвестные источники по истории древней Руси 9-13 вв., воспроизводящие этническую и топонимическую терминологию своего времени. Источники как иностранные (арабские, византийские, европей­ские), так и Русские. Что же мы увидели? В течение пяти столетий в качестве этнонимов для названия населения Руси используется ряд терминов: "русь", "русский род", "русин", "русские", "русы", "росы", "русский народ". Но в ос­нове всех их лежит два ключевых слова - "русь" и "русский".

Именно так самоопределяли себя жители Руси в то далекое от нас вре­мя. Не называли они себя "малороссами", "великороссами", "восточными славянами", "южнорусской народностью" или "севернорусской", "россияна­ми" и уж тем более "украинцами". Все эти термины - изобретение нового времени и с научной точки зрения не имеют никакого права на внедрение "задним числом" в предшествовавшие эпохи. Для установления истины нам важно то, что Русский Народ изначально идентифицировал свою националь­ность как Русскую и не дробил, не делил ее ни на какие "ветви". Поэтому в целях восстановления объективной картины прошлого мы должны раз и на­всегда отвергнуть терминологические спекуляции на эту тему либерально-коммунистической и украинской историографии, - как псевдонаучные и ан­тиисторические.

Для обозначения страны в киевскую эпоху мы так же находим несколько названий: "Русь", "Русская земля", "Росиа" или более русифицированное "Россия". Но в основе их лежит одно слово - РУСЬ, лишь в последующую эпоху вытесненное его греческим эквивалентом РОССИЯ.

Встречается в летописях и термин "укрáина", но всегда в значении "граница", "приграничная область", "окраина". Топонима "Украина" в ис­точниках древней Руси НЕТ! Попытки "украинцев" задним числом его к ним прилепить являются заведомой подтасовкой и фальсификацией реаль­ных исторических фактов. В этом легко убедиться, ознакомившись с теми летописными фрагментами, где используется слово "укрáина".

Ипатьевская летопись рассказывает о походе Русских князей (1187) Святослава Всеволодовича, Рюрика Ростиславовича и Владимира Глебовича. Половцы, предупрежденные, что "идут на ня князи Рустии", бежали. Рус­ские вынуждены были возвратиться. "На том бо пути разболеся Володимер Глебович болестъю тяжкою, ею же скончался. О нем же укрáина много постона". Смысл последних слов совершенно ясен: смерть Владимира Глебо­вича оплакивала не вся Русь, а пограничная ее область, которую он, как по­граничный переяславский князь, защищал от нападения половцев. Тем не менее, именно на это место ссылаются самостийники в доказательство того, что "Русь" и "Украина" суть два названия одной и той же страны. Отсюда и изобретенное ими словосочетание "Украина-Русь". Хотя всякому ясно, что "укрáина" Ипатьевской летописи означает "приграничье", "окраину" Русско­го государства.

Еще одна летописная "укрáина", на этот раз в значении границы Га-лицкого княжества: Ростислав Берладник "еха ж Смоленъска вборзе и прихавшю же ко  укрáйне Галичькой, и взя два города Галичъкые, и оттоле поиде к Галичю" (1189). А вот летописное известие об отобрании Даниилом Галицким пограничных с поляками Русских городов (1213), завоеванных пе­ред тем королем Лешком Казимировичем: "Даниил еха с братом и прия Берестий, и Угровеск, и Столпье, Комов и всю укрáину", т.е. окраину Галицкого княжества, пограничную с поляками. Встречаем "укрáину" и в Псковской земле: "И пришед тайно, и взяша с укрáины неколико псковских сел".

*   *   *

Итак, мы лишний раз убедились в правоте В.Кожинова, доказывающего то самоочевидное положение, что ни в этническом, ни в культурном плане древняя Русь ничего "украинского" в себе не содержала. Это действительно так. Но эту совершенно бесспорную истину автор "Истории Руси..." обстав­ляет рядом существенных оговорок, превращающих ее в более чем спорную. Так, констатируя факт оккупации южной Руси вначале Литвой, а затем Польшей, отрезавшей ее от остальной России на три столетия, он заключает: "именно поэтому и именно за это долгое время в южной Руси сложился самостоятельный народ со своим языком и культурой - украинский"(31). В.Кожинов, вероятно, просто не осознает, какую нелепицу он утверждает: будто покоренный поляками Русский Народ именно благодаря этой оккупации стал народом"украинским"!

Можно ли в такое поверить? Где и когда иностранное владычество по­рождало процесс формирования нации? Где и когда господство одной нации над другой давало толчок развитию третьей? В.Кожинов не утруждает себя приведением хотя бы одного исторического примера столь уникального процесса этногенеза. И это легко объяснимо: таких примеров нет. Везде и всюду длительная оккупация неизбежно влечет за собой этническую дегра­дацию покоренного народа, утрату им национального самосознания, тради­ций, культуры, языка, религиозной веры, предопределяя в конечном счете его физическое исчезновение или полную ассимиляцию этносом-оккупантом. То, что выживает вопреки этим тенденциям, сохраняется в фор­ме малочисленных реликтовых групп, совершенно выключенных из истори­ческого процесса, не способных к творческому развитию и сохраняющихся за счет жесткой консервации того, что когда-то хотя бы частично определяло этнос, к которому они принадлежали.

История южной Руси 14-16 вв. вполне подтверждает нарисованную вы­ше картину. Трехсотлетнее польско-католическое господство принесло свои отравленные плоды: возникновение униатства, полонизация Русского языка, все больше превращавшегося в "мову", вытеснение Русского образования, обычаев, традиций польскими, - вот лишь некоторые результаты планомерно проводимого поляками курса на денационализацию Русского Народа.

К началу 17 в. этот процесс зашел достаточно далеко. Особенно успешно протекал он в среде высших классов Малороссии, большинство представи­телей которых полностью натурализовались в "поляков": женились на поль­ках, по-польски говорили, принимали католическую веру, отдавали своих детей в польские учебные заведения. Один из выдающихся деятелей Русской культуры Мелетий Смотрицкий, выходец из Малой России, со скорбью от­мечал в 1610 г. потерю южной Русью ее знатнейших родов: "Где дом Острожских, славный пред всеми другими блеском древней веры? Где роды кня­зей Слуцких, Заславских, Вишневецких, Сангушков, Чарторыйских, Пронских, Ружинских, Соломирецких, Головчинских, Крашинских, Мосальских, Горских, Соколинских, Лукомских, Пузин и другие, которых сосчитать трудно? Где славные, сильные, во всем свете ведомые мужеством и добле­стью?.." Вопрос чисто риторический: были они уже в рядах другой нации, ибо в их национальном самосознании произошли необратимые изменения - Русское бесповоротно было вытеснено польским.

Решающим фактором ассимиляции становилась смена веры (переход в католицизм), что приводило к культурной переориентации на Запад, вклю­ченности в ценностные ориентиры Западной цивилизации и к решительному разрыву с цивилизацией Русской. Но ассимиляция "верхов" Малороссии не привела к ассимиляции "низов", хотя и здесь были понесены ощутимые по­тери - прежде всего в культурном отношении. Однако, народ, как целостный организм, не утратил своей Русскости, сохранил православную веру, родной язык, отеческие традиции, что и предопределило национально-освободительную войну против Польши в 1648-1654 гг. и историческое ре­шение Переяславской Рады о воссоединении Малой и Великой Руси.

Кстати, Богдан Хмельницкий, говоря о войне с поляками, "хотящими искоренити Церьковь Божию, дабы и имя Русское не помянулось в земле нашей", предельно ясно выражал понимание ее высшего смысла, как борьбы Русского народа за свою национальную независимость. А вот современный Русский писатель В.Кожинов этот смысл отрицает, доказывая, что за осво­бождение южной Руси от польского владычества сражались отнюдь не Рус­ские, а некие "украинцы", заступившие их место в течение 14-16 вв.: "Толь­ко оказавшись в составе Литовского, а затем Польского государства, население южной Руси начало превращаться в самостоятельный украинский народ, чья своеобразная культура сформировалась лишь к рубежу 16-17 веков"(32). Кому же мы должны верить: непосредственному участнику исторических событий или их позднейшему интерпретатору? От­вет очевиден: первому, а не второму.

Глава 2. Еще одна загадка: укрмова.

Однако, в арсенале у В.Кожинова есть неотразимый, как ему представ­ляется, аргумент в пользу его теории: возникновение в данную эпоху мало­российской "мовы", что якобы неопровержимо доказывает появление в юж­ной Руси "украинцев".

В.Кожинов пишет: "В трактате Ф.П. Филина "Происхождение русского, украинского и белорусского языков", подводящем итоги полуторавекового изучения проблемы (в том числе и украинским языковедением), а также мно­голетних исследований самого автора, говорится, в частности, что только "в 14-15 вв. лексико-семантические различия языка северо-восточных, запад­ных и южных памятников становились заметными", и, значит, именно "в 14-15 вв. получают широкое распространение особенности, характерные для русского, украинского и белорусского языков... Явления, специфические для каждого восточнославянского языка, продолжали нарастать и в более позд­нее время".

Понимая, что ссылки лишь на украинского филолога явно недостаточ­но, В.Кожинов подключает к нему и Русского: "Великий филолог М.М. Бах­тин, не раз обращавшийся к украинской словесности и культуре в целом, пи­сал еще в 1944 году: "Значение 16 в. на Украине. Борьба с польским игом и с Турцией, формирование украинской национальности... В 16 в. выдвигается впервые вопрос о национальном языке (курсив М.М. Бахтина. - В. К.), воз­никает потребность создать письменную "руську мову", отличную от славян­ской (т.е. церковнославянской - В. К.) и польской. На эту "мову" переводятся книги церковно-учительные и богослужебные ("Пересопницкое Евангелие - 1555 - 1561)"(1).

В.Кожинов полагает, что приведенные им мнения подводят окончатель­ный итог полуторавековой дискуссии вокруг проблемы возникновения и развития украинской "мовы". Но он глубоко заблуждается. Странна вообще его апелляция к авторитету филологов советского периода. Заданность их мнений в отношении времени появления "мовы" более чем ясна. Свои концепции они разрабатывали в жестких рамках официально утвержденной историософской схемы, согласно которой население Киевской Руси составляли отнюдь не Русские, а не­кие "восточные славяне", из коих и выводили "три братских народа": русский, украинский, белорусский.

Причем эта антиисторическая схема подкреплялась не только теорети­ческими разработками, но и практикой государственного строительства: фиксацией в паспортах национальности "украинец", созданием отдельной "украинской республики", закреплением за "мовой" официального статуса не только на территории Малороссии, но и в Новороссии, Крыму, Донбассе, Черниговщине, Слобожанщине - регионах, где она никогда не имела широ­кого распространения. Вольно или невольно, любому советскому ученому, будь то филолог, историк, археолог, приходилось приспосабливать результа­ты своих исследований к официальной точке зрения, отступление от кото­рой, как известно, незамедлительно каралось, порой очень жестоко.

Украинским ученым, конечно, приходилось полегче, ибо, хотя комму­нисты и не "подарили" "украинцам" Киевскую Русь, но и у Русских ее отня­ли в пользу "восточных славян", что самостийников вполне устраивало: они получили в свою безраздельную собственность не только всю Малороссию, но и ряд прилегающих к ней территорий, произвольно включенных в "укра­инскую республику". Понятно, что любые теоретические изыскания в дан­ной области автоматически должны были подтверждать правомочность создания УССР.

Между тем, схема, разработанная советской историографией, намеренно искажала реальный исторический процесс, содержа в себе очевидные неле­пицы и откровенную подтасовку фактов. Впрочем, это понятно; коммуни­стов интересовала не истина, а вполне практические соображения - расчле­нение Русской нации и за счет этого умаление ее влияния и значимости в СССР. Кроме того, новой власти необходимо было лишить Русских истори­ческой памяти и духовной связи с погребенной Россией, дабы не допустить ее "реставрации". С "чистого листа" было и намного проще строить "нового советского человека" - национально оскопленного, с врожденным дефектом исторической амнезии - идеального объекта для манипуляций партийной пропаганды.

Мы недаром несколько страниц специально посвятили цитированию ле­тописных источников периода Киевской Руси: ни один из них не упоминает "восточных славян". Везде население Руси определяется терминами, произ­водными от слова "русские". Конечно, в летописях встречаются и "славяне", но с совершенно очевидным пониманием того, что это понятие является бо­лее широким, объемля собой, кроме Русских, и другие народы: поляков, че­хов, словаков, болгар, хорватов, сербов и т.д.

Естественно, что, ведя речь о собственно Киевской Руси, современники пользовались той или иной формой слова "русский" и лишь изредка - "славяне". Прилагательное же "восточные" в историческую науку внедрил знаме­нитый ее фальсификатор Михаил Грушевский. И сделал это именно с це­лью отчуждения южной Руси от России. В дальнейшем, впрочем, он сам от­казался от "восточных славян", заменив их, разумеется, "украинцами".

Выбросив Русских из Киевской Руси и Малороссии, коммунистические идеологи оказали украинству неоценимую услугу, вдохнув новую жизнь в его бредовую доктрину. А подвластные режиму ученые, включая филологов, неустанно подводили "научную" базу под официально требуемый результат. В том, что это было именно так, нетрудно убедиться.

Совсем недавно в Киеве вышла брошюра А. Железного, посвященная как раз этой теме. Причем в результате своего исследования автор приходит к однозначному выводу: "Не будь польского господства, не было бы сейчас никакого украинского языка"(2). Эту зависимость А. Железный выводит из главной особенности "мовы", отличающей ее от Русского языка. А именно: наличия огромного числа полонизмов - слов, заимствованных из польского языка, что позволяет признать "мову" не самостоятельным языком, а лишь русско-польским диалектом. Указывает А. Железный и время, на которое приходится начало процесса видоизменения языка населения юго-западной Руси. Это как раз та самая историческая эпоха, о которой ведут речь В.Кожинов и цитируемые им филологи: 14-16 века.

"Юго-западные княжества бывшей Руси, отторгнутые литовцами, очень скоро попали под мощное политическое, хозяйственное и культурное влия­ние Польского королевства. Начался процесс скрещивания местного славя­норусского и польского языков. Один из основополагающих законов языко­знания гласит, что при скрещивании двух языков никогда не возника­ет некоего среднего языка - всегда в конечном итоге побеждает один из них", т.е. "мова" с течением времени все больше приближались по своей лексике к польскому языку, И лишь возвращение Малороссии в лоно Русского госу­дарства прервало процесс скрещивания буквально на полпути, когда Русский язык южной Руси уже в сильнейшей степени ополячился, "но еще не успел полностью превратиться в польский. Самое подходящее название для этого языка - русско-польский диалект".

Этот диалект, "который мы сейчас называем украинским языком, воз­ник и начал свое развитие... в 14 веке, уже после распада единого древнерус­ского государства". Такова была цена, которую пришлось заплатить Русским "за продолжительное пребывание под иностранным (польским) господ­ством". Не будь его, "для возникновения русско-польского диалекта не было бы оснований".

Как видим, речь идет не о "создании национального языка" вновь формирующейся нации, как утверждал М. Бахтин, а всего лишь о возникновении в силу неблагоприятных исторических обстоятельств смешанного диалек­та, примыкающего и к Русскому, и к польскому языкам, но употребляемого населением по своей национальности Русским. Ликвидация иностранного господства над Малой Россией положила конец и развитию "мовы".

После воссоединения южной и северной Руси в 1654 г., "когда влияние польского языка прекратилось, начался обратный процесс постепенного вы­теснения всевозможных полонизмов под общим воздействием общерусского литературного языка"(3), в создании которого решающую роль, между про­чим, сыграли как раз выходцы из Малороссии: Мелетий Смотрицкий, Епифаний Славинецкий, Арсений Сатановский, Семион Полоцкий, Феофан Прокопович и др., что говорит о принципиальном игнорировании ими "мо­вы", как явления искусственного и нежизнеспособного.

Кстати, А. Железный также обращает внимание на Пересопницкое Еван­гелие, но, в отличие от М. Бахтина, приходит к выводам прямо противопо­ложным.

Он дает две выдержки из этого Евангелия: "для лепшего выразумения люду христианского посполитого" и следующее место": "В начале было Слово. А Слово было от Бога, и Бог был то Слово. То было напочатку у Бога; и все речи через Него ся стали. А без Него ништо не могло быти, еже и бысть. В том живот был. А живот был свет человеком. И свет во тьме светится, и тьма его не обыймет".

В качестве комментария к первому фрагменту Пересопницкого Еванге­лия А. Железный предлагает всего лишь заглянуть в польский словарь: "там вы увидите все слова из выше приведенной цитаты - лепшии, выразумение, посполитый". А, воспроизведя второй, замечает: "По вашим понятиям, панове ученые, этот отрывок, переведенный с болгарского на "рускую мову", на­писан на украинском языке. А по моим понятиям... - на чистейшем русском с отдельными вкраплениями слов из польской лексики: напочатку, ся стали, обыймет... Отсюда видно, что во второй половине 16 столетия ополячивание славянорусского языка еще не зашло слишком далеко - "руська мова" и рус­ский язык отличались очень мало. Не случайно и в Киеве, и в Москве язык учили по одному и тому же учебнику - "Граматике" Мелетия Смотрицкого"(4).

Между прочим, к столь неутешительному для "украинцев" выводу, что "мова" их - всего лишь диалект, а не самостоятельный язык, А. Железного подтолкнули наблюдения за языковой политикой "украинськой дэржавы". С 1991 г. полуторавековая дискуссия получила, наконец, идеальные условия для проверки практикой: "мова" ныне развивается совершенно самостийно и нэзалэжно под высочайшим патронажем столь же "самостийной и нэзалэжной дэржавы". И что же мы видим? "Буквально ежедневно украинские средства массовой информации вместо привычных, укоренившихся слов преподносят нам новые, якобы исконно украинские: "спортовець", вместо спорт­смен, "полициянт", вместо полiцейський, "агенцiя" вместо агентство, "на­клад" вместо тираж, "уболiвати" вместо спортивного болiти, "розвой" вме­сто розвиток - всего и не перечислить! Разумеется, все эти "украинские" слова взяты непосредственно из польского языка: sportowjec, policiant, agencia, naklad, uboliwac, rozwoj... Есть, правда, отдельные случаи, когда и хочется убрать какое-нибудь уж больно "по-москальски" звучащее слово, но и соответствующее польское не подходит. Вот два характерных примера. Для замены дерусификаторами "неправильного" слова аэропорт польское слово явно не подходит, так как звучит точно так же: aeroport. Пришлось вы­думывать совершенно новое, небывалое слово "лэтовыще". Или вот для ук­раинской эстрады ранее общепринятое обозначение вокально-инструментального ансамбля словом "группа" (по-украински "група") для дерусификаторов показалось неприемлемым. Но и польское аналогичное слово звучит слишком уж по-москальски - grupa. И вновь пришлось обхо­диться собственными ресурсами: применить скотоводческий термин "гурт" (стадо). Пусть, мол, новый термин и ассоциируется со стадом баранов, лишь бы он не был похож на русский!"(5).

При этом с чисто холопским зазнайством утверждается, что сегодня ук­раинский язык "один из наиболее богатых и наиболее развитых языков ми­ра". "Тогда почему же уже в наши дни затеяна колоссальная работа по фор­мированию "украинской" научной, технической, медицинской и прочей тер­минологии? В чем же тогда заключается "богатство" и "развитость" нашего украинского языка?" - спрашивает А.Железный и приводит пример, раскры­вающий истинную подоплеку всей этой пустопорожней болтовни о богатст­ве и развитости "мовы".

"Вот передо мной лежит статья некоего Вячеслава Панфилова "Украин­ская терминология должна иметь собственное лицо" (Киевский вестник за 03.04.93). Автору этой статьи почему-то не нравится, что многие украинские электротехнические термины совпадают с русскими: виток, гайка, генератор, катушка, коммутатор, реостат, статор, штепсель... Вместо этих "москальских" терминов он требует принять такие истинно украинские: звiй, мутра, витворець, цiвка, перелучник, опiрниця, стояк, притичка... Что это за слова, откуда они взялись? Все очень просто: открываем польский словарь и чита­ем: zwoj, mutra, wytwornica, cewka, przelucznick, opornik, stojan, wtyczka. Вот вам и совершенствование технической терминологии": ее "собственное ли­цо" имеет давно знакомые польские черты! "(6). Поразительное подтверждение уже как будто генетически, из поколения в поколение наследуемой уста­новки на безраздельное господство "польского" над "украинским"! Феномен этой духовной и интеллектуальной зависимости, проявляющей себя совер­шенно непроизвольно и бессознательно, а значит, по-настоящему искренне, столь показателен в характеристике глубинной сущности украинства, что требует специального рассмотрения, и мы обязательно к нему вернемся. Сейчас же, дабы не отвлекаться, продолжим разговор об интересующем нас периоде истории юго-западной Руси 14-16 вв.

Все выше изложенные рассуждения неопровержимо доказывают, что трехсотлетнее польское господство над южной Русью не изменило ни на­циональности, ни языка ее населения: несмотря на огромную засоренность полонизмами, он и к середине 17 в. остается вполне Русским. Те особенно­сти, которые стали отличать "мову" от Русского языка, свидетельствовали не о превращении ее в некий самостоятельный язык, а только лишь об образо­вании нового диалекта Русского языка. И тайной это является лишь для В.Кожинова и цитируемых им филологов. Для Русской (не советской) фи­лологической науки это секретом не было. Вот только несколько мнений крупнейших ее представителей.

Профессор Киевского университета  Св. Владимира, автор капитального исследования "Лекции по славянскому языкознанию" Т.Д.Флоринский: "Ма­лорусский язык есть не более как одно из наречий русского языка... состав­ляет одно целое с другими русскими наречиями… Факт целости и единства русских наречий в смысле принадлежности их к одной диалектической группе считается в современной науке истиной, не требующей доказа­тельств". Отсюда закономерный вывод: жители Малороссии "в этнографиче­ском отношении представляют не самостоятельную славянскую особь (в противоположность, например, чехам, полякам, болгарам или сербохорватам), а лишь разновидность той обширной славянской особи, которая имену­ется русским народом (курсив мой. - С.Р.). В состав ее входят наряду с ма­лороссами великороссы и белоруссы. В частных сторонах и явлениях своей жизни, в языке, быте, народном характере и исторической судьбе малороссы представляют немало своеобразных особенностей, но при всем том они все­гда были и остаются частью одного целого - русского народа"(7).

Филолог-славист, этнограф, академик Петербургской академии наук И.И. Срезневский: "Давни, но не испоконни черты, отделяющие одно от дру­гого наречия северное и южное - великорусское и малорусское; не столь уже давни черты, разрознившие на севере наречия восточное - собственно вели­корусское - и западное - белорусское, а на юге наречия восточное - собствен­но малорусское - и западное - русинское, карпатское; еще новее черты отли­чия говоров местных, на которые развилось каждое из наречий русских. Ко­нечно, все эти наречия и говоры остаются до сих пор только оттенками од­ного и того же наречия и ни мало не нарушают своим несходством единства русского языка и народа"(8).

Профессор Б.М. Ляпунов: "В настоящее время русский живой язык де­лится на наречия великорусское, белорусское и малорусское. Причем назва­ния эти простому русскому народу неизвестны и употребляются только образованными людьми (курсив мой. - С.Р.)" (9).

Работы процитированных выше авторов относятся к рубежу 19-20 вв. и однозначно говорят о том, что никакого "украинского языка" на территории южной России не существовало. Тем более неоткуда было ему взяться здесь в 14-16 вв. И когда украинский филолог Ф.П.Филин утверждает, что именно в эту эпоху "получают широкое распространение особенности, характерные для русского, украинского и белорусского языков" и что эти особенности "продолжали нарастать и в более позднее время" - он или сознательно лжет, или игнорирует реальный исторический процесс, строя свою филологиче­скую концепцию на априори заданной схеме искусственного разделения Русских на "три народа-брата" и просто подгоняя под нее факты.

Впрочем, с украинской филологии - будь она советской или самостийнической - спрос невелик, ибо это не наука, а всего лишь наукообразная про­паганда дешевых и примитивных мифов, фантастичность которых столь беспредельна, что нередко смахивает на шизофренический бред. Чтобы убе­диться в этом, достаточно только перечислить ее последние "открытия": "Украинский язык - один из древних языков мира... Есть все основания пола­гать, что уже в начале нашего летоисчисления он был межплеменным язы­ком"(10); "У нас есть основания считать, что Овидий (!) писал стихи на древнем украинском языке"(11); "Украинский язык - допотопный, язык Ноя (!), самый древний язык в мире, от которого произошли кавказско-яфетические, прахамитские и прасемитские группы языков"(12); "Древний украинский язык - сан­скрит (!!) - стал праматерью всех индоевропейских языков"(13); 'В основе сан­скрита лежит какой-то загадочный язык "сансар", занесенный на нашу пла­нету с Венеры (!!!). Не об украинском ли языке речь?"(14).

Все эти высказывания - отнюдь не из собрания первоапрельских шуток. Они принадлежат солидным академическим мужам, кандидатам и докторам филологических наук. Украинских, конечно, наук. Вряд ли стоит много рас­пространяться о научной значимости трудов этих "ученых", тем более ссы­латься на них по примеру В.Кожинова, ибо опора на подобного рода "науку" может завести в такие дебри, из которых никогда не выбраться.

Это и происходит зачастую с Русскими авторами, берущимися освещать украинскую тему. Многие из них, как и В.Кожинов, наивно полагают, что отнеся генезис "украинского народа" к эпохе 14-16 вв.,  тем самым защищают древнюю Русь от нахальных посягательств "украинцев". А на самом деле они эти пося­гательства только узаконивают, ибо идеологи украинства совершенно спра­ведливо считают советскую схему возникновения "трех братских народов" (которой и руководствуется В.Кожинов), абсолютной чепухой. Если уж "украинцы" наличествуют в Речи Посполитой, то могли они явиться там только из Киевской Руси, - в противном случае придется поверить в то, что поляки вывели их искусственным путем вместо Русских, а это уже совершенней­ший абсурд: этнос не бройлер, искусственно не выводится.

По той же причине абсолютно безосновательна и схема "трех ветвей" Русского Народа, созданная либеральной историографией в 19в. и тотчас взятая на вооружение самостийниками в своих собственных целях. Н. Ульянов убедительно доказал, что все эта великорусско-малорусско-белорусская триада никогда не имела хождения в среде Русского Народа, а рождением своим обязана чисто политическим факторам. Навязывание Малороссии в качестве "родного языка" укрмовы точно так же продиктовано политикой, ибо она ("мова") - явление не культуры, а антикуль­туры, плод усилий различных антирусских сил, видевших в ней эффективное средство денационализации Русского населения Юго-Западной Руси. Реалии сегодняшней "самостийной Украины" со всей очевидностью демонстрируют эту ее русофобскую функцию.

*      *      *

Вот уже десять лет как Киев, древнерусская столица и, по образному вы­ражению летописи, "мать городов русских", пребывает в статусе администра­тивного центра "сувэрэнои украинськои дэржавы". И при всем том, невзирая на сверхтитанические усилия, самостийникам так и не удалось за время своего господства заметным образом изменить его национальную и языковую доми­нанту. Сегодняшний Киев, как и века назад, по-прежнему сохраняет облик обычного Русского города: на улицах, в метро, магазинных очередях, праздничных шествиях и многолюдных митингах все так же доминирует живая Рус­ская речь. Редкие вкрапления в нее "мовы" режут ухо, резко диссонируя с об­щим языковым фоном города, и воспринимаются как нечто чужеродное, зане­сенное сюда Бог весть из каких дальних краев.

Картина, однако, разительно меняется, стоит только переступить порог лю­бого официального учреждения: здесь полностью царит украинский новояз. Если вы обратитесь к чиновнику по-русски, он с вами даже разговаривать не станет, прикинувшись глухим или по горло занятым. Причина этой игры "в молчанку" банально проста: вы сталкиваетесь лицом к лицу с фасадом новой власти. Украинской власти. Ведь сегодня Киев - столица "самостийной и нэзалэжной Украины" и его нынешние хозяева с маниакальной настойчивостью стараются подчеркнуть этот судьбоносный для их существования факт. Поэто­му все уличные надписи, тексты реклам, объявлений, вывески магазинов и названия остановок в Киеве, как и других городах Малороссии, выполнены ис­ключительно на "мове". А в качестве поясняющего перевода к ней дублируются ... на английском языке! Любая официальная документация дается так же ис­ключительно на укрмове. Только на ней ведутся дискуссии в Верховной Раде, хотя вне ее стен подавляющее большинство депутатов привычно переходит на родной Русский язык. Лишь по-украински, с плохо скрытым акцентом, обща­ются с народом Президент, члены правительства, главы официальных ве­домств, представители средств массовой информации.

Слушая их косноязычную, ломаную речь, воочию наблюдая то тягост­ное напряжение, с каким все эти "дэржавни диячи" вымучивают из себя обще­ние на искусственно сконструированном местечковом новоязе, я всякий раз за­думывался над этим странным и трудно объяснимым парадоксом: почему все исторические попытки создания самостийниками "нэзалэжнои дэржавы", в сущности всегда сводились к одному: насильственному внедрению "мовы" - и этим зачастую и ограничивались? Какое бы положение не складывалось вокруг и внутри "Украины", раз за разом воспроизводилась ситуация абсолютного управленческого кретинизма: рушится экономика, голодает народ, разворовы­ваются национальные богатства, хищные соседи готовятся или уже растаски­вают "самостийну " территорию, а вожди "украинськои нации" озабочены лишь одним: срочным переобучением народа на укр.яз., ничто их больше не беспо­коит. Гори все синим пламенем, только бы народ "забалакав"! Так было в да­леком уже 1917-ом, то же повторяется ныне.

Может быть, по какому-то злому року все "украинские правительства" формировались из одних свихнувшихся филологов? Да нет, в украинскую власть всегда шел народ ушлый, с хищной   хваткой, весьма ловко набивавший не только свои карманы, но и мошну самых дальних родственников, неисчис­лимого сонма "сватов" и "кумовьев". Тогда зачем же эта напрасная растрата огромных административных, материальных и интеллектуальных ресурсов? Решение какой сверхзадачи преследует этот воинствующий обскурантизм? Что движет его яростными апологетами и что их вдохновляет?..

Во время своих частых наездов в Киев, я задавал все эти вопросы самым разным людям, в том числе и тем, кто непосредственно занимается внедрением в жизнь этого абсолютно бессмысленного проекта - и ни разу не получил вра­зумительного ответа. Каждый из адептов украиномовного движения, в меру своей образованности и ангажированности самостийнической идеей, силился объяснить мне смысл происходящего - и всякий раз, вникая в их доводы, я не мог избавиться от ощущения, что являюсь свидетелем массового, поголовного психоза, особого рода социального безумия, в которое вовлекаются все новые и новые жертвы. Безумия, вышедшего из-под контроля и несущего в себе чудо­вищный потенциал разрушения культуры и общества.

В государстве с умирающей экономикой, где миллионы людей голодают, прозябая в нищенском, полуживотном состоянии, нередко добывая хлеб на­сущный на городских свалках и мусорниках; где молодое поколение захлестну­то пьянством, наркоманией и уголовной преступностью, а проституция являет­ся единственным средством выживания едва ли не половины девушек и моло­дых женщин; государстве, где посредством туберкулеза и сифилиса смерть выкашивает целые регионы, а больницы лишены простейших медикаментов и не имеют средств, чтобы кормить больных; государстве, где смертность населе­ния на порядок выше рождаемости, а самоубийства приобрели характер массо­вой эпидемии; где казнокрадством, взяточничеством, разворовыванием и рас­продажей национальных богатств охвачен поголовно весь госаппарат от ничтожного рядового клерка до главы правительства и Президента, - в этом госу­дарстве с чисто параноидальной навязчивостью, раз за разом ставится и реша­ется одна-единственная проблема: как сделать никому не нужную "украинську мову" массовой и желанной, какими средствами принудить пятьдесят миллио­нов взрослых мужчин, женщин и их детей забыть родной Русский язык и пе­рейти на искусственно созданный суржик.

На страницах газет и журналов, в теле- и радиоэфире, на партийных и пи­сательских съездах, встречах солдатских матерей и родительских собраниях, в детсадах и университетах, воинских частях и научных академиях кипят страсти, бушуют эмоции, раздаются угрозы и даются торжественные клятвы, в массо­вом порядке рождаются предложения по "врятуванню риднои мовы". В Вер­ховной Раде бесконечно обсуждаются языковые законопроекты, один идиотичнее другого. Последний из них, например, предусматривает за "неупотребление украинского языка" административные наказания и штрафы. Из правительст­венных сфер следуют не менее грозные циркуляры, столь же идиотичные, сколь и не выполнимые. Постановлением Кабинета Министров Украины № 1004 от 21 июня 2000 года категорически запрещено употребление Русского языка органами власти и местного самоуправления даже в тех регионах, где Русские официально признаны большинством населения. Это же постановле­ние в директивном порядке обязывает изучать укрмову не только госслужащих, но и предпринимателей, работников сферы обслуживания, инженерно-технических работников и даже работников национально-культурных обществ. И не только изучать, но и в обязательном порядке пользоваться ею в быту! Особенно же впечатляет статья 31 этого постановления: об уголовной ответственности за нарушение литературных норм "дэржавнои мовы".

Всякий, хоть сколько-нибудь знакомый с процессом разработки украин­ского новояза, понимает, насколько смехотворно применительно к нему звучит само требование соблюдения каких-либо "норм". Искусственно мутированный из разговорного малорусского наречия, он на протяжении последних ста лет подвергался столь несуразным переделкам и нововведениям с целью макси­мального удаления его от Русского языка, что сегодня даже самый изощренный специалист-украиномовнык не в состоянии определить: что является норма­тивной формой, а что - грубым отклонением от нее.

Кого и за что сажать в тюрьму? Президента Кучму, выступления которого изобилуют ошибками, характерными для детишек младших классов? А может быть, украинских министров, допускающих в предложении из пяти слов, не менее десяти отступлений от лексических норм современного варианта "мо­вы"? И, главное, кто и как будет решать вопрос о привлечении к уголовной от­ветственности провинившихся? Языковая полиция? Министерство Правды? "тройки по украинизации"? или иные учреждения в этом же роде? Абсурд и нелепица! Полное сумасшествие! "Палата № 6"!.. Посмеяться бы, да не очень весе­ло. Речь ведь идет не о бреде психически больного субъекта, а государственной политике, уже сегодня калечащей судьбы миллионов людей, растаптывающей их человеческое и национальное достоинство, деформирующей их сознание ложью, ненавистью, ощущением этнической и моральной ущербности. И смысл ее отнюдь не в защите и поддержке "риднои мовы", а намеренном и зло­вредном искоренении в Малороссии всяких следов ее Русскости: будь то язык, книжка, безобидный водевиль или надпись на придорожном указателе. Все, аб­солютно все подвергается тотальному уничтожению.

Продающаяся на Украине печатная продукция на Русском языке офици­ально признана в качестве "информационной агрессии восточного государст­ва". В соответствии с этой установкой еще в 1996г. Министерством информа­ции были выработаны рекомендации для правительства, в которых предлага­лось "уменьшить тарифы на распространение печатных периодических изданий на государственном языке (укрмове) в 100 раз, а на негосударственном (т.е. Русском) - увеличить (!!!) в 100 раз". При этом вещание и печатные издания на Русском языке были признаны "явлением, которое по своим негативным по­следствиям представляет для национальной безопасности страны угрозу не меньшую, чем пропаганда насилия, разврата, а так же разные формы антиукраинской пропаганды". В законе, принятом Верховной Радой в августе 2000 го­да, издания на Русском языке приравнены к изданиям "рекламного и эротического(!) характера" и на этом основании обложены дополнительными поборами. Председатель Государственного Комитета по информационной политике, телевидению и радио Иван Драч суть подобной дискриминации объяснил про­сто: "Каждая русская книжка должна платить акциз - одну гривню на украин­скую культуру. Каждая русская газета - десять копеек на украинскую прессу!".

Во Львове решением горсовета запрещены даже песни на Русском языке. Финансируемые городским бюджетом специальные "отряды украинизации" проводят рейды и облавы в кафе, ресторанах, магазинах с целью выявления на­рушителей этого драконовского постановления. Заведения, уличенные в нару­шении запрета, подвергаются не только денежным штрафам, но нередко и по­громам специально науськиваемой на то толпой уличного сброда. Запрещены также Русские спектакли и концерты.

Война на уничтожение ведется не только против Русского языка, но и Русской культуры, Русского образования. За истекшее десятилетие количество Русских школ на Украине сократилось на тысячи единиц, составив в 2000г. все­го лишь 10% от общего их числа. В Киеве только пять процентов детей обуча­ются на родном Русском языке. Из 369 школ лишь 11 - Русские и те находятся на грани закрытия. Русских детсадов нет вовсе.

*    *    *

Самое поразительное, однако, то, что все это украиномовное беснование, невзирая на административный террор и мощную финансовую поддержку го­сударственных структур, вопреки регулярным истерически-разнузданным ком­паниям украинских СМИ, запугиванию, шантажу, а нередко и физическому на­силию со стороны бесконечного числа бандеровских "спилок" и "филий", дает ничтожно малый практический результат. И сами "украинцы" вынуждены это признавать.

"Украинский язык, имея бумажно-государственный статус, таковым не является на двух третях своей территории"(15). "Сегодня 60-70 процентов ук­раинцев отреклись от родного языка"(16) - льют крокодиловы слезы самостий­ники, проклиная "русификацию" и "москалей". И это при том, что нынешняя мутная волна украинизации - уже четвертая за истекшее столетие.

Первая такая кампания началась сразу после Революции 1917 года. Че­хардой пронесшиеся "банановые" режимы украинцев (Рада, Гетманщина, Ди­ректория) были слишком ограничены временем и пространством для организа­ции широкомасштабного наступления на Русские язык и культуру и поэтому ограничивались в основном принятием деклараций да комедийной сменой вывесок на магазинах и учреждениях тex городов, в которых им удавалось на вре­мя устанавливать свою власть. К этому добавлялось изгнание с работы всех служащих, не владевших укрмовою.

После утверждения в России коммунистического режима и превращения Малороссии в "Украинскую Советскую Социалистическую Республику" (УССР) дело украинизации было поставлено на государственную основу и приняло совершенно иной размах. Задействованными оказались все возможные структуры власти, от законодательных до карательных. Для перевода Русского населения на "мову" были созданы "тройки по украинизации" (по типу печаль­но знаменитых "троек ГПУ", отправивших на смерть миллионы людей), а также тысячи "комиссий" того же рода. Тут уже не только переводилась на новояз до­кументация, вывески, газеты, но даже разговаривать в учреждениях по-русски запрещалось. И просто увольнениями уже не ограничивались. Только один из тысячи примеров.

В июле 1930 года президиум Сталинского окрисполкома принял решение "привлекать к уголовной ответственности руководителей организаций, фор­мально относящихся к украинизации, не нашедших способ украинизировать подчиненных, нарушающих действующее законодательство в деле украиниза­ции". При этом прокуратуре поручалось проводить показательные суды над "преступниками".

Административный террор и запугивание приносили свои черные плоды. В Русском городе Мариуполе, например, к 1932г. не осталось ни одного Рус­ского класса. Этот беспрецедентный разгул русофобии длился в Малороссии больше десяти лет, с середины 20-х до переломного 1937г., когда наиболее оголтелые фанатики украинства к своему удивлению оказались в числе прочих "врагов народа" и тысячами отправились в советские концлагеря. И, хотя офи­циально украинизация не была отменена, ей, ввиду надвигающейся войны, пе­рестали уделять прежнее внимание и ввели в более спокойное русло.

Затишье,  впрочем, было не долгим. Военные успехи Гитлера, оккупиро­вавшего к концу 1942г, всю Малороссию, на короткий срок возродили самые смелые чаяния украинизаторов. Взятие немцами каждого города сопровожда­лось немедленным закрытием любых Русских газет, вместо которых начинали печатать исключительно украинские. Той же метаморфозе подвергалась и сфе­ра образования. Во всех учреждениях, созданных для работы с местным насе­лением, обязательным опять же объявлялся украинский. Лица, не владевшие "мовою" из них изгонялись. Причем все эти мероприятия проводились за не­мецкие деньги и при самом активном участии немецких специалистов.

Гитлер не задавался вопросом: почему подавляющее большинство "укра­инцев" не владеют укрмовою. Ему было важно одно: любой ценой уменьшить численность Русского народа, чтобы максимально ослабить его сопротивление оккупационному режиму. Украинизация являлась весьма удобной формой эт­нического геноцида: чем больше "украинцев", тем меньше Русских - и наобо­рот. Фюрер хорошо усвоил предостережение Бисмарка: "Даже самый благо­приятный исход войны никогда не приведет к разложению основной силы Рос­сии, которая зиждется на миллионах Русских ... Эти последние, даже если их расчленить международными трактатами, так же быстро вновь соединятся друг с другом, как частицы разрезанного кусочка ртути". Следовательно, необходи­мо было не только нанести Русским военное поражение, но и дополнительно расколоть их на несколько частей, враждебных друг другу, что гарантировало прочность владычества над ними. "Украинцы" в этом деле оказались незамени­мым подспорьем...

Увы, планам Гитлера и его украинских друзей так и не суждено было сбыться: освобождение Малороссии частями Красной Армии положило конец мечтаниям о создании самостийного украинского бандустана под протектора­том "тысячелетнего рейха".

Еще одна вялая попытка украинизации была предпринята в хрущевские времена, но при Брежневе, в связи с общей либерализации режима, дело было пущено на самотек, планов расширить применение украинского новояза уже не составляли, а без государственной поддержки он стал умирать естественной смертью.

И вот очередная украинизаторская конвульсия. Снова насилие, запугива­ние, шантаж и - спустя десять лет - горькое разочарование: "70% украинцев отреклись от родного языка".  И это при том, что в предыдущую эпоху был за­ложен прочный фундамент для повсеместного внедрения "мовы". "Украинский язык уже как-то составлен, на нем пишут разные произведения литературного и научного характера   ...   Введено принудительное обучение на нем в школах, в средних учебных заведениях и в университетах, а так же принудительная пуб­ликация всех видов научного и литературного творчества"(17). И, невзирая на столь солидный задел, "украинский язык, имея бумажно-государственный статус, таковым не является на двух третях своей территории"...

Загадка. Неразрешимый парадокс. Что же это за люди такие - "украин­цы"? Откуда в них это странное и противоестественное неприятие "риднои мо­вы"? Можно ли представить себе, например, Францию, в которой бы три чет­верти населенияизъяснялись исключительно на иностранном, языке "схидного сусида", ну, хотя бы том же немецком? Полный абсурд. А вот три четверти "украинцев" способны думать, писать и говорить лишь на "иностранном". По­ложение дикое: вопреки многочисленным кампаниям по украинизации, прове­денным за последние сто лет, "украинцы" упорно отказываются... украинизи­роваться! Ну какие еще нужны доказательства полной несостоятельности лю­бых теорий, выводящих из факта возникновения в Малороссии разговорного русско-польского суржика - "мовы", этногенез "украинцев"? Да не было этого никогда! Ведь даже сегодня, полтысячелетия спустя, "освоение" ее идет на­столько туго, что повергает в беспросветную тоску самых одиозных украин­ских идеологов.

Глава 3. Русские друзья «украинцев» и их роль

в расчленении Русской Нации.

Мы живем в эпоху странного состояния умов, когда совершенно неправдоподобные и ни на чем не основанные гипотезы воспринимаются массовым сознанием в ранге абсолютно непререкаемых «истин». Версия происхождения «украинцев» из их числа. Сегодня популярные Русские писатели, вопреки твердо установ­ленным историческим фактам, со странным усердием тиражируют миф о "рож­дении украинского этноса" в Речи Посполитой. И все это для того, чтобы уберечь от украинских посягательств Киевскую Русь. Тому же В. Кожинову  пришлось громоздить совершенно нелепую теорию для обоснования того, что этнически и культурно древняя Русь являлась Русской. Между тем ему всего лишь надо было сослаться на исторические источники 9-13 вв., чтобы показать: никаких "украинцев" они не знают. А если бы он хронологически продвинулся дальше, в 14-16 вв., то смог бы удо­стовериться, что и в Руси литовско-польской историческим деятелем высту­пает все тот же Русский Народ с присущими ему верой, культурой, языком, национальным менталитетом, а россказни самостийников о бытии "украин­цев" в Речи Посполитой - выдумка чистейшей воды. Но автор "Истории Руси ..." почему-то проигнорировал этот простой и естественный путь, отдав предпочтение фантастическим доктринам "украинськых вчэных", внеся и свой вклад в утверждение этих фантазий в качестве "бесспорной истины". Мы не пойдем этой ложной дорогой, отдав право решающего голоса наиболее объективному свидетелю - Истории. Начнем с 14 века…

До наших дней сохранилась печать галицко-волынского князя Юрия Львовича (ум.1316) с титулом на ней: "государь Руси". При нем чеканились деньги - "монета русская", "гроши русские", чеканились вплоть до 1434 г.! После захвата части земель киевского государства Литвой ее правители ти­туловались: "Великий князь литовский, жмудский и русский". Литовское княжество на две трети состояло из Русских территорий. Русские главенст­вовали в нем; Русский язык являлся государственным: на нем публиковались законы, велось судопроизводство. "Литовский статут" - сборник основных законов - даже в третьем своем издании, уже на польском языке (1588), предписывал: "Земский писарь обязан все бумаги, выписки и призывные по­вестки писать ... только на русском и по-русски, буквами и словами рус­скими". Воеводы и старосты должны были определять на должность своих помощников "людей ... знающих русскую грамоту".

Галицко-волынский князь Юрий II в латинской грамоте (1335) магистру немецкого ордена Дитриху называет себя: "Божией милостью прирожденный правитель всей Малой России". Византийский император Иоанн Кантакузен, обращаясь к литовскому князю Любарту Гедиминовичу (1347) пишет: "Ты знаешь, что так было установлено и узаконено с той по­ры, как народ русский познал Бога ... дабы был один митрополит - Киев­ский, для всей России, как для Малой, так и для Великой". В акте того же императора очерчивается и первоначальная территория Малороссии: "Святейшие епископии Малой России, находящиеся в местности, называемой Волынией: Галицкая, Владимирская, Холмская, Перемыишьская, Луцкая и Туровская".

Со временем название "Малая Россия", как мы уже отмечали, распро­страняется на все земли, захваченные Польшей и Литвой. Польский король Казимир III Великий, захватив Галицко-Волынское княжество, отправил в Константинополь (1370) епископа Антония от своего лица и "от всех князей и бояр русских". В своей грамоте он пишет: "рукоположите Антония в ми­трополита дабы не исчез ... закон русский. А не будет ... вашего благослове­ния ... нам нужно будет крестить русских в латинскую веру". Себя в этом послании Казимир величает: "король Ляхии и Малой России".

Никаких изменений не вносят в наш вопрос ни 15, ни 16 века: по-прежнему в Малороссии проживают Русские, а об "украинцах" в ней никто ничего не знает. В книге польского иезуита Петра Скарги "О единстве Церк­ви Божьей" (1577), разработавшей план распространения унии среди Рус­ских, читаем: "Очень бы нам помогли совещания ... с русскими владыками ... Если бы мы сами были внимательны, давно бы взяли в свои руки русские школы, пересмотрели бы все русские книги ... Следовало бы переводить для русских на польский или прямо русский язык полезные для того сочинения, чтобы русские сами могли яснее увидеть правду".

В послании галицко-подольских мирян (1583) митрополиту киевскому Онисифору читаем: "наши церкви превращаются в иезуитские, а добро Рус­ской Церкви передается латинским". Львовское православное братство из­дает в своей типографии "Граматику" в наставление ".многоименитому Рос­сийскому роду". То же Львовское братство, обращаясь к царю Федору Иоанновичу(1592), именует его "светлым царем Российским", вспоминает "князя Владимира, крестившего весь Российский род". А в письме к московскому патриарху Иову львовяне пишут об экспансии католицизма: "прежде в на­шем городе не было иезуитов, которые завладели многими русскими церк­вами". Князь Константин Острожский в письме (1593) к епископу владимир­скому Ипатию предлагает тому поехать в Москву: "Порассказал бы там ка­кое гонение, поругание и уничижение терпит здешний народ русский ... и попросил бы великого князя и тамошних духовных ... прекратить такое раз­деление церквей и уничижение русского народа". В числе книг, напечатан­ных на средства князя в Остроге, была и "Книга Василия Великого". В ее предисловии встречаем следующее обращение к читателям: "вы же, о право­славный Российский народе". Термины "российский" и "русский" употребляются как синонимы, смысл их совершенно тождественен.

Тот факт, что огромное число подданных польского короля являлись по национальности Русскими, а у самых границ Речи Посполитой укреплялось и возвышалось Русское государство, не мог не беспокоить польских госу­дарственных деятелей, стремившихся любыми способами отделить Русских Малой Руси от единоплеменников остальной России, внушив им, что за гра­ницей живет совсем иная народность, отличная от той, что живет в Малороссии. Уже в конце 16 в. в польских источниках мы обнаруживаем основы той идеологии, которая в будущем получит наименование "украинской". В по­слании польского короля Сигизмунда III папе Римскому (1596) по поводу церковной унии читаем: "Под властью русского митрополита (Киевского и Галицкого) находятся обширнейшие и многолюднейшие области. В сравне­нии с Россией области примасов Галлии или Испании совсем не велики ... Ес­ли вся Россия, т.е. Литовская Русь, соединится с апостольским престолом, это легко может привести к унии и великое княжество Московское... по­тому что в богослужении москвитяне употребляют один язык с русскими, да и разговорный язык обеих этих народностей представляет различия только диалектические или в произношении слов".

Как видим, пресловутые "москали" ("москвитяне", "московиты") и их фантастическая родина - "Московия", как и "две русские народности", - чис­то польское изобретение, а использование этих понятий самостийниками - еще одно доказательство духовно-психологического подчинения "украин­ского" - польскому, "украинцев" - полякам, для которых первые всего только пушечное мясо в извечной войне против России, нечто вроде янычар - осо­бого сообщества этнических маргиналов, специально натасканных для борь­бы с тем народом, к которому кровно принадлежат. Достаточно обратиться к Русским летописям, чтобы убедиться; "москали" на территории России ни­когда не проживали. Место их обитания - воспаленные мозги украинских самостийников, напичканных польской пропагандой с целью разрушения единства Русской Нации. В реальности же в той части древней Руси, кото­рую в 14-16 вв. стали определять как "Великую", никаких изменений ни в названии страны, ни в названии народа не произошло...

Летописная характеристика хана Золотой Орды Джанибека (1343): "много льготу сотвори земле русской". О поездке великого князя Василия Дмитриевича к хану Тохтамышу (1364): "любезно его жаловавше и отпусти его на Русь". Поход князя Дмитрия Ивановича на Тверь (1375): "поиде кн. в. Дмитрии с Волока со всеми речеными князи русскими совокупяся и с всею силою русскою". В 1380 г. константинопольский патриарх посвящает в ми­трополита "Киевского и Великой Руси" архимандрита Пимена. Одновре­менно по требованию великого князя Литовского поставлен митрополит "Малой Руси и Литвы". Примечательно, что киевская кафедра, еще в конце 13 в. перенесенная в Москву, номинально сохранялась за московским архие­реем, хотя сам Киев принадлежал Литве. Но, как пояснялось в акте о поставлении митрополита Пимена, "невозможно быть архиереем Великой Руси, не получив сначала наименования по Киеву, который есть соборная церковь и главный город всей Руси". В "Повести об осьмом (Флорентийском) соборе" (1439) суздальского иеромонаха Симеона превозносится "великая и славная русская земля", утверждается, что "в Руси великое православное христиан­ство боле всех". Великий князь московский Василий Васильевич в послании византийскому императору Константину Палеологу (1452) поздравляет его с восшествием на престол "в утверждение всему православному христианст­ву греческих держав и владетельствам русския земли". Князь также сообщает о поставлении Ионы "русскими владыками, на святейшую митрополию рус­скую, на Киев и на всю Русь митрополитом".

Нашествие хана Ахмата на Русь (1480). Архиепископ Вассиан пишет великому князю Иоанну III: "какой апостол или святитель научил тебя, ве­ликого русских стран царя, повиноваться этому богостудному, осквернен­ному, самозванному царю?". Именно Иоанн III первый из московских князей официально принимает титул "самодержца" и "царя". В извещении о пасха­лии митрополита Зосимы (1492) говорится: "и ныне прослави Бог... великого князя Иоанна Васильевича, государя и самодержца всея Руси". На рубеже 15-16 в. появляется "Повесть о белом клобуке" посольского толмача Дмит­рия Герасимова, который, рассуждая о духовном падении старого католического Рима и нового Рима - Константинополя, утверждал: "На третьем же Риме, еже есть на русской земли, благодать Св. Духа возсия - яко все хри­стианская царства придут в конец и снидутся во едино царство русское, православия ради... и царя русского возвеличит Господь над многими языки... и патриарший великий чин... такожде дан будет рустей земли во времена своя и страна та наречется светлая Россия". В эту же эпоху в "Послании некоего Спиридона-Саввы о Мономаховом венце" (1523) повествуется о том, как византийский император Константин Мономах послал князю Владимиру Всеволодовичу царские инсигнии "в знак вольного самодержавства великия России". "И с того времени великий князь Владимир Всеволодович назвался Мономахом и великим царем великой России и с того времени этим венцом царским венчаются все великие князья владимирские, когда ставятся на ве­ликое княжение русское, как и сей вольный и самодержец царь великой Рос­сии Василий Иванович".

А вот выдержка из речи царя Федора Иоанновича в Боярской Думе (1589): "Помыслили были есмя о том, чтобы святейшему патриарху Иере­мии Вселенскому быти в нашем российском государстве на патриаршестве Владимирском всея России". Этот же эпизод воспроизводит в своих мемуа­рах его непосредственный очевидец митрополит Монемвасийский Иерофей: "Когда русские увидели, что Иеремия не ставит им патриарха, а сам хочет остаться у них, то говорят ему ... древняя кафедра России во Владимире, туда и благоволишь отправиться на жительство"...

*    *    *

Итак, мы можем подвести некоторые итоги. В течение 14-16 вв. наряду с прежним названием Русь (Россия) в источниках появляются новые - для обозначения двух ее частей: подчиненной Золотой Орде Великой Руси и ок­купированной поляками и литовцами Малой Руси. Однако названия эти не вытеснили прежнего - РУСЬ, которое и оставалось в течение рассматривае­мого периода наиболее употребительным, лишь к концу его уступив место своему греческому эквиваленту "РОССИЯ".

Что же касается этнонима, используемого для обозначения националь­ной принадлежности населения Руси, то он остался без изменений: РУССКИЕ - так по-прежнему самоопределял себя Русский Народ вне зави­симости от того, в какой части России он проживал - Малой или Великой. Отсутствие разницы естественно: речь шла об одном народе, одной стране, часть которой лишь временно оказалась включенной в другоегосударство.

Утверждения В.Кожинова о появлении в 14-16 вв. в юго-западной Руси "украинцев", а в Руси Московской - "великороссов" ни на чем не основаны и свидетельствуют о полном незнании источников данной эпохи, начисто оп­ровергающих предложенную им схему.

Расчлененный государственными границами Русский Народ не только сохранил сознание своего национального единства, но и подготовил духов­ные, материальные, военные предпосылки для ликвидации иноземного вла­дычества над Малороссией и воссоединения нации в едином государстве. Именно 16 в. дает нам примеры активной самоорганизации Русских на окку­пированной территории (запорожское казачество, православные братства) для активного противодействия проводимой поляками и католицизмом по­литике дерусификации населения Малой России, ее этнического и вероиспо­ведного оскопления.

Только эта самоорганизация позволила Русской Нации вступить в от­крытую вооруженную борьбу с оккупантами и завершить ее блестящей по­бедой в середине 17 в.; победой, ковавшейся усилиями всего Русского Наро­да: Малой, Белой и Великой Руси. Ложь о "национально-освободительной борьбе украинского народа" не только профанирует истинные цели и значе­ние этого народного подвига, но и кощунственно оскорбляет память героев славной войны 1648-1654 гг.

Не "украинцы", а Русские в течение шести лет сражались с панской Польшей, покрыв себя не меркнущей в веках славой. Не "украинцы", а Рус­ские отстаивали веру, свободу, право быть самими собой, а не подневольны­ми польскими "хлопами". И все участники этой кровавой, беспощадной борьбы прекрасно знали - кто, с кем и за что воюет. Сошлюсь еще раз на Бо­гдана Хмельницкого. В июне 1648 г., двигаясь на Львов, гетман отправляет универсал жителям города: "Прихожу к вам, как освободитель русского на­рода; прихожу к столичному городу земли червонорусской избавить вас из ляшской (польской)неволи".

А вот свидетельство другого современника, из противостоящего лагеря - польского гетмана Сапеги: "Против нас не шайка своевольников, а великая сила целой Руси. Весь народ русский из сел, деревень, местечек, городов, связанный узами веры и крови с казаками, грозит искоренить шляхетское племя и снести с лица земли Речь Посполитую". Как видим, речь идет только о Русском Народе. Причем же здесь грушевские, петлюры, винниченки, бандеры, шухевичи и прочие "украинцы"?!.. Не за "самостийну Украину" велась борьба, а за воссоединение двух частей РОССИИ, объединение Русских в едином государстве.

Что же касается "укрáин" (окраин), то термин этот, как и ранее, приме­няется в источниках к самым разным территориям и также не имеет к позд­нейшим "украинцам" совершенно никакого отношения.