Львовскiй уЪздъ.

ДвЪ мобилизаціи.

Находясь на положеніи пасынка, русскій народь въ Австріи старался собственными силами поддерживать въ своей средЪ просвЪщеніе и развивать экономическую силу въ народныхъ массах. Лишенный собственной національной школы, принужденный воспитывать свою молодежь въ австрійско-польско-„украинскихъ" школахъ, гдЪ ради политическихъ цЪлей извращались научныя истины, а цЪлыя страницы исторіи, въ частности - русской, представлялись въ ложномъ свЪтЪ, единственно съ тЪмъ преднамЪреніемъ, чтобы удержать русскій народъ въ ГаличинЪ, если ужъ не въ полной темнотЪ, такъ по крайней мЪрЪ подальше отъ исторической правды, — онъ долженъ былъ, естественно, искать своей подлинной правды, своихъ собственныхъ культурно-національныхъ путей. Близость русскаго кордона, этнографическое и вЪроисповЪдное единство народа, живущего по обЪ стороны б. австро-русской границы, а кромЪ того напряженная и стремительная жажда проложить себЪ удобный путь на востокъ, подсказывали австро-нЪмцу дЪйствовать именно такъ, а не иначе, то есть, душить всякое проявленіе русскаго духа въ народЪ, съ одной стороны, а воспитывать себЪ приверженцевъ и

заодно ярыхъ враговъ русскаго міра въ нашей-же русской средЪ, съ другой. И, хотя часть мЪстнаго русскаго населенія и совратилась на ложный и предательскій путь, указанный австро-нЪмецкой агитаціей, то все-таки большинство, въ частности же-сЪрыя народныя массы не послушались и не убоялись тЪхъ злонамЪренныхъ наущеній, которыми австрійская администрацiя, жандармы и школа старались вызвать въ умахъ галицко-русскаго народа ненависть и презрЪніе къ главному его національному ядру, къ закордонному русскому народу. Эти массы сохранили идею національнаго и культурнаго единства и подъ этимъ угломъ шла у насъ въ ГаличинЪ, за нЪсколько десятковъ лЪтъ до войны, вся народно-просвЪтительная работа.

Неразработанность природныхъ богатствъ края, скудость и безпомощность мЪстнаго сельскаго хозяйства, экономическое порабощеніе и экслуатація населенія, состоящаго почти исключительно изъ крестьянъ и весьма немногочисленной мірской и духовной средней интеллигенцiи, заставляло нЪкоторыя болЪе энергичныя и вдумчивыя единицы обратить свое вниманіе на экономическое укрЪпленіе народа и работать для народа въ этомъ направленіи.

СлЪдовательно, вся наша общественная жизнь, не въ примЪръ другимъ народамъ, шла въ двухъ параллельныхъ направлЪніяхъ: созданiя собственныхъ русскихъ бурсъ, являвшихся единственно возможнымъ въ данныхъ условіяхъ суррогатомъ русской школы, и весьма медленнаго, но упорнаго распространенiя среди народа кооперативныхъ началъ для товарообмЪна деревни съ городомъ. Работа, требовавшая упорнаго труда, исключавшая уже по своей природЪ всякаго рода политику, — однако-же стоившая въ дни разразившейся въ 1914 г. міровой войны многихъ тысячей жизней русскихъ галичанъ...

Какъ для австрійскихъ властей, такъ и для нашей культурной и общественной жизни, городъ Львовъ являлся центромъ, откуда исходила вся просвЪтительная и экономическая дЪятельность русской организацiи и распространялась по цЪлой ГаличинЪ, путемъ ли печатнаго слова, или же путемъ устройства разнаго рода курсовъ, а также командировки въ уЪзды инструкторовъ для учрежденія на мЪстахъ читалЪнъ и кооперативовъ.

Поэтому неудивительно, что въ приснопамятный 1914 годъ львовскія тюрьмы скорЪе и больше всЪхъ наполнились нашими людьми.

Не бездЪйствовали наши передовые люди передъ войной, не покладая рукъ помогали они народу двигаться на высшую ступень культурнаго развитія, но одновременно не дремали и тЪ, кто считалъ насъ своими врагами, въ особенности же работали и старались втихомолку, прельщенные австрійцами, доморощенные наши „украинцы". Заблаговременно составлялись списки - сначала виднЪйшихъ русскихъ народныхъ дЪятелей, а затЪмъ ужъ и всЪхъ, кто только писалъ свою фамилію этимологически или читалъ хотя-бы самую безобидную русскую газету или книжку.

Наступили дни военной мобилизаціи для защиты Австріи отъ внЪшняго врага - Россіи...

А вмЪстЪ съ военной мобилизаціей началась не менЪе грозная и повсемЪстная у насъ въ ГаличинЪ тюремная мобилизація русскихъ людей, заподозрЪнныхъ не въ содЪянномъ преступленіи

a исключительно только въ томъ, что они могутъ въ будущемъ это прЪступленіе совершить. И въ извувЪрскомъ предвидЪніи этого, только предполагаемаго еще, могущаго въ будущемъ совершиться преступленія, полилась невинная кровь, заработали висЪлицы, наполнились тюрьмы до краю. Ясно и откровенно сказано объ этомъ въ позднЪйшемъ манифестЪ императора Карла, которымъ онъ распорядился въ 1917 г. отпустить нашихъ узниковъ на свободу; „Zur Motivirung dieses Vorganges weist k. u. k. Regierung darauf hin, dass die zum Kriegsbeginn als Vorsichtsnahme veranlasste Interternierung von unverlasslichen eigenen Staatsangehorigen nur fur kurze Zeit zur Hintanthaltung der Storung der Mobilisirung gedacht war". [„Въ объясненiе этой мЪры ц. и к. правительство указываетъ на то, что произвЪденная въ началЪ войны интернировка собственныхъ сомнительныхъ гражданъ только на непродолжительное время для предупрежденiя попытокъ помЪшать мобилизацiи".]

И можно безъ преувеличенія сказать, что, если-бы австрійскія тюрьмы были попросторнЪе, да были 6ы ихъ побольше, тогда ревнители австрійской государственности 6ыли-бы заперли въ нихъ весь галицко-русскій народъ. Какъ доказательство, приводимъ текстъ одной изъ телеграммъ галицкаго намЪстника къ провинціальнымъ властямъ, извлЪченный изъ архива б. намЪстничества, который въ русскомъ переводЪ гласитъ:

"ВсЪхъ арестованныхъ политичЪски заподозрЪнныхъ, неблагонадежныхъ руссофиловъ и т. п., поскольку они еще не преданы военному суду, выслать немедленно въ львовскую тюрьму; арестовать всЪхъ, кто только подозрителенъ. [Подлин. по польски : „Wszystkich aresztowanych politycznie podejrzanych, niepewnych rusofilow i t. p., o ile nie oddano ich juz sadom wojskowym, odeslac zaraz do wiezenia we Lwowe; aresztowac, co tylko podejrzane".]

И дЪйствительно арестовывалось все, поголовно, безъ разбора. Старики, женщины, дЪти, здоровые и больные, разумные и юродивые, люди съ положеніемъ и бездомные нищіе, — a o результатахъ этого патріотическаго рвенія, столь тяжелымъ бременемъ свалившагося на насъ, свидЪтельствуетъ другая телеграмма того-жЪ намЪстинка на имя предсЪдателя краковской судейной палаты. СодЪржаніе ея слЪдующее: „Ланцутскій староста сообщаетъ, что y него не имЪется больше мЪста для политическихъ узниковъ; прошу поручить начальнику суда въ ЛанцутЪ принимать арестантовъ въ тюрьму, даже въ томъ случаЪ, если бы она временно была переполнена, o принятыхъ же мЪрахъ немедленно мнЪ донести. Принимаются мЪры къ переводу этихъ арестантовъ въ Ряшевъ или въ другіе края". [Подлин. по польски : "Starosta Lancuta donosi, ze nie ma gdzie pomiescic aresztantow politychnych; prosze polecic naczelnikowi sadu w Lancucie przyjmowac aresztantow do aresztow sadowych, gdyby chwilowo nawet bylo wielkie praepelnienie, i o zarzadzeniu mnie zaraz doniesc. Pszenieszenie tych aresztantow do Rzeszowa albo do innych krajow w toku".]

НаравнЪ съ ланцутской тюрьмой были переполнены такжЪ и тюрьмы всЪхъ другихъ галицкихъ городовъ и мЪстечекъ. Невозможно перечесть всЪхъ пострадавшихъ, такъ какъ одно собираніе матеріаловъ, въ виду ужасающихъ размЪровъ этихъ сплошныхъ арестовъ, продлилось бы на цЪлые годы. A приведенныя здЪсь данныя являются лишь яркой и характерной частицей того отношенія и тЪхъ неразбирающихся въ

средcтвахъ пріемовъ, которые примЪнялись Австріей къ галицко-русскому народу, чтобы вконецъ уничтожить eгo національное самосознаніе, имя и даже самое его бытіе...

Аресты и закрытіе русскихъ обществъ во ЛьвовЪ.

„Многіе „москвофильскіе" дЪятели заблаговременно убЪжали въ Россію, между прочимъ — Бендасюкъ, ДудыкЪвичъ, Глушкевичъ. Бендасюкъ успЪлъ уже принять православіе въ ХарьковЪ.

Во ЛьвовЪ также производятся аресты „москвофиловъ"; между прочимъ арЪстованъ Пашкевичъ, директоръ „москвофильской" львовской „Самопомощи". „Прикарпатская Русь" перестала выходить.

Произведены аресты среди „москвофиловъ" также въ ГородкЪ, БобркЪ и другихъ городахъ. Аресту подверглись такжЪ польскіе "москвофилы". Въ КраковЪ арестованъ польскій депутатъ Заморскій, извЪстный "москвофилъ", a eгo газета „Polska Gazeta Illustrowana" закрыта".

("Дiло", 1914, № 17/18720.)

„Среди москвофиловъ во ЛьвовЪ и на провинціи производятся дальнЪйшіе обыски и аресты. Въ ЩирцЪ арестованы: о. Романовскій изъ Дмитря, о. Стебельскій изъ Горбачъ и щирецкій псаломщикъ Хоминъ. Во ЛьвовЪ арестованъ д-рь Гриневецкій, представитель оффиціальнаго россійскаго телеграфнаго агентства. Существованіе издательства „Прикарпатской Руси" полиція прекратила, въ редакціи произвела тщательный обыскъ и арестовала нЪсколько лицъ изъ администраціи, a также редакціи газеты. Редакторъ „Прикарпатской Руси" Лабенскій, вмЪстЪ съ Дудыкевичемъ, Глушкевічемъ и другими выдающимися „москвофилами", бЪжалъ въ Россію".

(„Діло", 1914 г. № 172 , 4 августа).

,,Вчера, по приказу намЪстничества, прекращена дЪятельностъ „москвофильскихъ" обществъ: „Народный Домъ", „Общество им. Михаила Качковскаго" и всЪхъ другихъ „москвофильскихъ" обществъ. Для управленія имуществомъ этихъ обществъ назначены правительственные комиссары".

(„Діло". № 173 за 1914 г. отъ 5 августа).

„Въ очЪредномъ порядкЪ полиція пріостановила дЪятельность слЪдующихъ „москвофильскихъ" обществъ во ЛьвовЪ: „Русская Рада", „Общество русскихъ дамъ", „Свято-Владимірское Общество", „Союзъ русскихъ дружинъ въ Австріи", „Русская дружина во ЛьвовЪ", „Общество русскихъ женщинъ" ,,Жизнь", „Кружокъ русскихъ студентовъ - политехниковъ" и „Другъ". ПомЪщенія всЪхъ названныхъ обществъ опечатаны".

(„Діло", 1914 г. № 174.)

Происшествія во ЛьвовЪ.

(Сообщенiе А. И. Веретельника).

Въ день объявленія мобилизаціи появилось въ польскихъ газетахъ сообщеніе объ арестованіи депутата д-ра Д. А. Маркова, д-ра К. С. Черлюнчакевича и Н. Ю. Несторовичъ. ТЪ-же газеты сообщили, что деп. Марковъ будетъ преданъ военному суду за государственную измЪну.

Это первое извЪстiе о начавшихся арестахъ русскихъ людей въ ГаличинЪ сразу-же подлило задоръ руссофобской печати. Мазепинскія и польско-еврейскія газеты (особенно „Wiek Nowy" и „Gazeta Wieczorna") почувствовали, что

наступило время расправы съ той частью русскихъ галичанъ, которые, несмотря на всякаго рода преслЪдованія, остались вЪрными своей русской нацiональности.

Вся эта печать сразу подняла неистовый крикъ: "ВсЪхъ "руссофиловъ" слЪдуетъ предать суду! ВсЪхъ ихъ слЪдуетъ перевЪшать!"

Во ЛьвовЪ сейчасъ на первыхъ порахъ были арестованы: 3. П. Филиповскій, И. Площанскiй и директ. „Самопомощи" Ив. М. Пашкевичъ. Чтобы возбудить толпу противъ арестованныхъ, полиція сама распространяла слухи о томъ, что, напр., Пашкевичъ, б. австр. офицеръ, будто-бы былъ арестованъ въ моментъ, когда собирался сообщить русскому консулу австрійскій планъ мобилизаціи, и что за это его немедленно разстрЪляли. Даже женЪ его, пожелавшей повидаться съ мужемъ, комиссаръ заявилъ то-же самое.

На слЪдующій день, 1 авг., были арестованы оставшіеся въ городЪ сотрудники „Прикарпатской Руси" К. Н. Пелехатый и д-ръ И. А. Гриневецкій, а также управляющій конторой К. Р. Клеберъ. ПослЪ этого послЪдовали уже массовые аресты русскихъ во ЛьвовЪ и на провинціи. Ежедневно приводились подъ конвоемъ партіи арестованныхъ; среди нихъ, были интеллигенты, крестьяне, женщины и дЪти. Во ЛьвовЪ, напр., былъ арестованъ, между прочими, 11-лЪтній ученикъ город. народ. училища Савка за... „руссофильство", равно какъ и 12-лЪтнiй гимназистъ Михальчукъ изъ Мервичъ. Въ ту-жЪ тюрьму привели дочерей свящ. Бачинскаго изъ Васючина, дЪвушекъ лЪтъ 13-ти и 15-ти, а также ихъ 16-лЪтняго брата-гимназиста. Мальчика Савку держали сначала въ полиціи, гдЪ его избили до крови, затЪмъ перевели въ уголовную тюрьму, а оттуда вывЪзли съ партіей арестованныхъ въ Терезіенштадтъ. Одновременно правительствомъ были закрыты всЪ русскiя общества и учрежденія въ цЪлой ГаличинЪ.

Положеніе русскихъ галичанъ становилось прямо нЪвыносимымъ. МЪстная польская и мазепинская печать съ восторгомъ и злорадствомъ сообщала все новыя извЪстія объ арестахъ и казняхъ, въ особенности крестьянъ. Мазепинскія газеты ("Діло" и „Руслан") печатали цЪлые фельетоны о томъ, какъ вЪшали и разстрЪливали русскихъ въ провинціи (напр. въ с. Скоморохахъ, Сокальск. у.) и во ЛьвовЪ. Въ намЪстничество, въ полицію, а болЪе всего въ канцелярію военнаго коменданта все время сыпались доносы мазепинцевъ на русскихъ людей. И такой доносъ, что тотъ или другой является человЪкомъ русскихъ убЪжденiй, довлЪлъ, чтобы его, какъ измЪнника или шпiона, сейчасъ-же арЪстовали, а то и казнили даже.

Знакомый фельдфебель, придЪленный къ канцеляріи штаба командира корпуса, сообщилъ мнЪ, что мазепинцы прямо заваливаютъ канцелярію письмЪнными доносами. Знакомый почтовый чиновникъ разсказывалъ, что черезъ его руки ежедневно проходили сотни открытыхъ мазепинскихъ писемъ, приблизительно слЪдующаго содержанія: "Считаю своимъ гражданскимъ долгомъ сообщить, что слЪдующія лица... являются рьяными руссофилами".

Чтобы поощрить кровожадную толпу въ ея патріотическомъ рвЪніи, правительство назначило даже доносчикамъ денежное вознагражденіе въ суммЪ 10 коронъ за каждаго „руссофила".

Изъ множества фактовъ приведу, напр., слЪдующіе: настоятеля прихода с. Стоянова, о. Сохацкаго, 80 ЛЪтъ,

котораго вели въ тюрьму съ партіей крестьянъ съ вокзала Подзамче, толпа избила до потери сознанія. Мученика пришлось отправить въ тюремную больницу.

Я былъ тоже свидЪтелемъ слЪдующаго факта: съ главнаго вокзала вели партію арестоваванныхъ въ тюрьму „Бригидки". На Городецкой ул., возлЪ казармъ Фердинанда, толпа убила камнями священника. Когда онъ упалъ подъ ударами палокь и камней, конвойный солдатъ толкнулъ его еще разъ изо всей силы прикладомъ. Соддаты сняли съ покойника кандалы, послЪ чего крестьяне, взявъ трупъ на руки, понесли съ собой въ тюрьму...

Утромъ 6 авг. арестовали и меня. Въ тюрьмЪ всЪ камеры были переполнены. Спать не было гдЪ, приходилось соблюдать очередь. Ъсть давали разъ въ сутки. Тюремные надзиратели и полицейскіе обращались съ нами безчеловЪчно.

ВмЪстЪ со мною сидЪли въ камерЪ: М. И. Гумецкій, Р. Ф. Глушкевичъ, К. М. Чижъ, свящ. А. Билинкевичъ, К. Н. Пелехатый, свящ. Скоробогатый и Н. К. Островскій.

Въ сосЪдней камерЪ находились д-ръ И. Л. Гриневецкій, К. Р, Клеберъ, П. П. Гаталякъ, д-ръ Н. Е. Застырецъ, Р. И. Шкирнанъ, Ю. КисЪлевскій, М. И. Голинатый, Морозъ, П. Одинакъ и г-жи Матковская, Прислопекая и Площанская.

Характерный случай для тЪхъ отношеній, въ которыхъ приходилось жить русскимъ людямъ до занятія Львова русскими войсками, это арестъ банков. чиновника г. Островскаго. Онъ возвращался около 8 часовъ вечера домой. Какой-то человЪкъ, увидЪвъ его на улицЪ, обратился къ проходившему офицеру: "Прикажите арестовать этого гоподина, онъ навЪрное россійскiй шпіонъ; я слышалъ, какъ онъ у парикмахера говоритъ по русски". И этихъ словъ проходимца было достаточно, чтобы арестовать ни въ чемъ неповиннаго человЪка.

Отъ вновь поступившихъ арестантовъ мы узнали, что насъ отдадутъ подъ военный судъ, по обвиненiю въ государственной измЪнЪ. Это казалось тЪмъ болЪе вЪроятнымъ, что такъ-же говорилъ намъ и комиссаръ полиціи, нЪкто Писарскій.

27 августа намъ было приказано приготовиться къ отъЪзду. ВсЪ камеры были открыты и во дворъ вышло 140 человЪкъ. Пришлось простоять на холодЪ до 3 ч. ночи. Многіе были легко одЪты, но никому не было разрЪшено послать домой за одеждой. Полицейскій комиссаръ приказалъ становиться по чЪтыре въ ряды, послЪ чего насъ начали по рядамъ заковывать вмЪстЪ въ кандалы.

Къ счастью, я потерялъ сознаніе, и меня оставили во дворЪ подъ стражей. Подъ вечеръ въ мою камеру привели еще свящ. Зельскаго изъ Убинья и И. Рогозинскаго изъ Львова. Но мы уже не долго сидЪли. 3 сентября русскія войска заняли Львовъ и освободили насъ изъ заключенія.

(„Прик. Русь", 1914, № 1426).

Изъ записокъ пок. д-ра Владиміра Ив. Антоневича.

Военная мобилизація захватила меня съ сыномъ-гимназистомъ на каникулахъ въ с. БуркутЪ в. Жабья. ПоневолЪ пришлось прервать отдыхъ и спЪшить обратно домой во Львовъ.

Узнавъ здЪсь о производящихся многочисленныхъ арестахъ и зная придирчивость и неразборчивость

австрійскихъ административныхъ властей, я думалъ было предпринять кое-какія мЪры предосторожности, но было уже поздно. 27 августа 1914 г. явились ко мнЪ на квартиру по ул. Скалки двое сыщиковъ, которые произвели у меня тщательный обыскъ, причемъ забрали нЪсколько безобидныхъ открытокъ отъ Ю. А. Яворскаго, В. Ф. Дудыкевича и С. Ю. Бендасюка, а равно нЪсколько фотографическихъ клише видовъ г. Львова, снятыхъ въ свое время моимъ сыномъ. ПослЪ этого отвели меня и сына на полицію.

ПослЪ составленiя краткаго протокола комиссаромъ Смулкой, заявившимъ, что имЪется телеграфное предложеніе жандармеріи изъ Жабья о нашемъ арестЪ, насъ препроводили въ тюрьму по ул. Баторія, причемъ меня помЪстили въ камерЪ №10, а сына отдельно во II этажЪ. Впрочемъ, сына черезъ 4 дня отпустили совсЪмъ на свободу.

Ночью съ 27-го на 28-е августа перевели меня пЪшкомъ, въ ручныхъ кандалахъ, въ одномъ нижнемъ бЪльЪ и туфляхъ, въ тюрьму „Бригидки".

Полицейскій № 129, получившій повидимому отъ начальства соотвЪтственныя инструкціи, все время подгонялъ меня прикладомъ, приговаривая: „Хорошъ полковой врачъ". То-же происходило, когда вели насъ впослЪдствіи изъ „Бригидокъ" на вокзалъ. Полицейскіе (№ № 129, 130, 376) били, куда попало. ПослЪ каждаго „равняйся" („szlusuj") слЪдовалъ ударь прикладомъ. И трудно было угодить наущеннымъ стражникамъ, такъ какъ впереди меня шелъ хромой старичокъ Рудко, спотыкавшійся на каждомъ шагу и мЪшавшій мнЪ идти равнымъ шагомъ съ другими.

Самый переЪздъ по ГаличинЪ былъ очень тяжелый — даже для людей съ желЪзныии нервами. Только, когда нашъ эшелонъ переЪхалъ на чешскую землю, мы вздохнули легче. Жандармская брань: "zdrajсу" „moskalofile" и т.п., которою встрЪчали насъ на каждой станціи въ ГаличинЪ, замЪнилась дружескимъ, сЪрдечнымъ привЪтомъ: „na zdar Rusove"!..

(Д-ръ мед. В. И. Антоневичъ, скончался отъ тифа въ 1918 г. въ ТалергофЪ).

Экзекуцiии во ЛьвовЪ.

Знесенье в. Львова. Въ ЗнесеньЪ арестовывалъ въ 1914 г. русскихъ людей мЪстный комендантъ жандармеріи, вахмистръ Беднарскій.

Первый былъ арестованъ мЪстный псаломщикъ Лука К. Старицкiй, состоявшій ужЪ нЪсколько дней на военной

службЪ. Старицкій служилъ во ЛьвовЪ, а ночевать приходилъ домой. Ночью явились къ нему два жандарма и приказали слЪдоватъ въ часть, а оттуда подъ конвоемъ отправили его въ военную тюрьму, въ концЪ же августа вывезли съ эшелономъ въ Талергофъ.

Дальше были арестованы:

Фома Семенъ, б. предсЪдатель мЪстной читальни; его вывезли въ Терезинъ, а затЪмъ въ Талегофъ и Грацъ, откуда уже, несмотря на преклонный возрастъ, отправили въ армiю на фронтъ.

Учительница Марія В. СЪкорская была вывезена въ Терезинъ, а послЪ отправлена въ ВЪну въ тюрьму.

Василiй Наорлевичъ, не пожелавшій выдать свою дочь замужъ за жандарма, былъ арестованъ послЪднимъ, а затЪмъ высланъ въ Талергофъ.

Илья Вас. Петринецъ былъ вывезенъ въ Талергофъ; умеръ черезъ недЪлю послЪ возвращенія домой.

МЪстный настоятель прихода о. Айфаловичъ былъ арестованъ и вывезенъ въ Талергофъ вмЪстЪ съ 3-мья сыновьями, которые затЪмъ всЪ были отправлены на фронтъ, причемъ одинъ изъ нихъ, преподаватЪль гимназiи Северинъ Айфаловичъ, былъ контуженъ, оба же другіе, Владиміръ и Іосифъ Айфаловичи, были убиты.

Иванъ Тарновскій былъ посаженъ въ тюрьму во ЛьвовЪ, откуда былъ освобожденъ русскими войсками.

Иванъ Котулинскій былъ арестованъ за родство съ Д. Старицкимъ; изъ тюрьмы освобожденъ русскими войсками.

Григорій Котулинскій, товарищъ предсЪдателя мЪстной читальни, былъ арестованъ по доносу мЪстныхъ мазепинцевъ; освобожденъ русскими.

Иванъ Вацикъ, эсаулъ мЪстной "Русской Дружины", Былъ арестованъ въ полку, но въ 1916 призванъ обратно на военную службу.

Екатерина Старицкая, жена Л. Старицкаго, была арестована послЪ отступленія русскихъ, по доносу мазепинки Маріи Струкъ, что въ ея домЪ помЪщались русскіе солдаты, но затЪмъ была военнымъ судомъ оправдана.

ВсЪ перечисленныя лица принимали живое участіе въ народно-просвЪтительной жизни с. Знесенья, а потому являлись солью въ глазахъ враговъ русскаго народа, которые и воспользовались военнымъ произволомъ, чтобы обезвредить ихъ и упрятать подальше. И дЪйствительно, это имъ отчасти удалось. Домой вернулись не всЪ...

С. Гонятичи. Австрійцы, поймавъ 7 человЪкъ крестьянъ, поставили ихъ въ рядъ подъ стЪною сарая, а затЪмъ бросились на нихъ со штыками.

Убили при этомъ Василiя Гринчишина, Юстина Карпинскаго, Филиппа Оприска, Григорія Кордюка (80 лЪтъ), Тимофея Дубинка и Казимiра Карпинскаго (16 л.). Въ живыхъ остался случайно одинъ Степанъ Гринчишинъ, получившій 11 штыковыхъ ранъ.

С. Черкассы. Мадьяры увели крестьянина Ивана Сидора, судьба котораго неизвЪстна.

С. Островъ. Австрійскій офицеръ убилъ крест. В. Зачковскаго по доносу, сдЪланному евреемъ Исаакомъ Ретигомъ, будто-бы онъ показалъ русскимъ войскамъ дорогу въ Николаевъ.

Въ м. ЩирцЪ были убиты мЪщане Н. Мокрый и Н. Сивенькій.

Въ с. ГрядЪ арестовано 8 крестьянъ.

Въ с. ДмитрьЪ былъ убитъ крестьянинъ Н. Феджора. Изъ той-же дЪревни австрійскіе солдаты увели крестьянъ: Д. Феджору, В. Бобиляка, П. Жидика, Ф. Паренчука и священника Романовскаго.

Въ с. Ланахъ былъ убитъ крестьянинъ А. Базиль, уведены мадьярами И. Лазуркевичъ, М. Кревнюха и И. Деда.

Экзекуцiии во ЛьвовЪ.

Изъ с. Сердица были уведены: М. Деркачъ, Г. Курахъ (70 лЪтъ), М. Филюсъ, И. Гавришъ, М. Горлатъ, В. Кухарскій, И. Кухарскій (18 лЪтъ), Ф. Панчишинъ, Ф. Крупачъ, М. Гаврилюкъ (60 лЪтъ), Н. Грехъ (14 лЪтъ), М. Бернатъ (60 лЪтъ) М. Кицанъ, И. Могуратъ и неизвЪстный крестьянинъ изъ с. Песковъ. ВсЪхъ предварительно избили до крови. Для характеристики отношеній слЪдуетъ замЪтить, что въ этой деревнЪ арестовывались австрійцами всЪ, кто только посмЪлъ выйти изъ дому.

Въ с. ВербЪжЪ были арестованы: о. Ю. Гумецкiй, д-ръ И. Ю. Гумецкій, В. Кинцикевичъ, Ф. Дьяковъ и Ф. Тхоровскiй.

Въ с. ЗапытовЪ еще до начала войны были арестованы М. Химка и П. Козюба. 29 августа 1914 г. сюда явились передовые русскіе отряды, однако, уже на слЪдующій день ушли обратно. Сейчасъ появился въ деревнЪ австрійскій разъЪздъ. По доносу мазепинца Хомяка, будто-бы крестьяне сами пригласили русскихъ въ деревню, австрійцы повЪсили 16 человЪкъ, въ томъ числЪ одну женщину. Крестьянина Цыгана взяли съ собой, мучили четыре дня, а когда подошли русскія войска, звЪрски убили.

("Прик. Русь", 1914 г. № 1429).

Въ с. Новомъ ЯрычевЪ еще до начала войны былъ арестованъ гимназистъ В. Сварычевскiй. Въ с. Старомъ-ЯрычевЪ австрійскія войска захватили съ собой при отступленіи: И. Когута, С. Ваврича, И. Тиса, М. Кулика, И. Ткача, М. Ткача, Т. Ярошика, Д. Ильчишина и О. Тараса, Въ томъ-же селЪ закололи Г. Масла.

Въ с. ЦеперовЪ были арестованы Г. Павлишинъ и Ф. Сысакъ.

Въ с. Вел.-ПодлЪскахъ былъ арестованъ свящ. Ф. Яворовскій и студ. Г. Головачъ.

Въ с. Руданцахъ былъ арестованъ крестьянинъ Н. Долгань, во время же отступленія въ томъ-же селЪ былъ убитъ крест. М. Долганъ.

Въ с. Мал.-ПодлЪскахъ были арестованы и уведены: Г. Мацехъ, С. Макогонъ, А. Ломага, Н. Ломага, Ф. Ломага, И. Оробецъ, М. Ткачъ и Анна Морозъ. Вь томъ-же селЪ были убиты: А. Маслюкъ, Д. Михайловъ и Г. Сидорякъ.

Въ с. Жидатичахъ были арестованы крест. Т. Михалюкъ и студ. И. Михалюкъ.

Въ с. МалаховЪ были арестованы четверо крестьянъ.

Въ с. СтронятынЪ были уведены: А. Пришлякъ, Л. Палюкъ и С. Ястрембскій.

Въ с. СитЪховЪ было арестовано шесть крестьянъ.

Въ с. Пикуловичахъ бЪжавшіе, послЪ сраженія у Краснаго, австрійцы захватили крестьянъ: В. Харькова, Н. Бачинскаго, В. Фридваля, Ф. Барабаша, А. Мартинкова, В. Коваля, Н. Коваля, К. Легкаго, М. Скобанскаго, И. Дачкевича, А. Коваля и Н. Пешура. Арестованныхъ били прикладами и саблями. Въ томъ-же селЪ солдаты, арестовавъ крестъянина И. Таращука, повели его въ сосЪднее село Прусы и тамъ, въ присутствіи нЪсколькихъ крестьянъ, обрЪзали ему губы и пальцы у рукъ и ногь и, наконецъ, издЪваясь надъ полумертвымъ ужЪ отъ страшныхъ мученій человЪкомъ, положили ему на грудь доску и задавили несчастнаго на смерть.

Въ с. Борщевичахъ были арестованы и вывезены 16 крестьянъ, въ томъ числЪ 85-лЪтній Г. Мурмило. Въ томъ-же селЪ были убиты А. Гминковскій и С. ТЪшинскій.

Въ с. Прусахъ былъ арестованъ 16-лЪтній И. Бобра.

Въ с. Грибовичахъ до начала войны были арестованы и вывезены, на основаніи доноса мазепинца войта И. Дещука, священникъ о. I. Билинкевичъ и 30 крестьянъ.

Въ с. Брюховичахъ жандармы арестовали крестьянина И. Брыкайла вслЪдствіе доноса одного мЪстнаго поляка. Несчастнаго повели на мЪстное кладбище, вырыли яму и, поставивъ жертву надъ свЪжей могилой, приказали солдатамъ его разстрЪлять. ПослЪ перваго залпа несчастный упалъ, но остался живъ. Когда-же, несмотря на приказъ, солдаты отказались стрЪлять вторично въ истекавшаго кровью крестьянина, жандармъ самъ прикончилъ лежавшаго.

ПрибЪжавшей за своимъ мужемъ женЪ пришлось быть свидЪтельницей этой страшной расправы.

("Прик. Русь", 1914 г. 1487).

С. Толщевъ. Въ нашемъ селЪ были арестованы въ первую очередь члены читальни Об-ва им. Мих. Качковскаго, а именно: 1) предсЪдатель Яковъ Крукъ (былъ сосланъ въ Оломютць, а въ 1916 г. переведенъ въ Талергофъ), 2) Григорій Лещакъ, 3) псаломщикъ Герасимъ Керодъ, 4) Василiй Керодъ, 5) Федоръ Савка, 6) Игнатій Худышъ, 7) Іосифъ Керодъ, 8) Иванъ Илечко (оба были сосланы въ Талергофъ, гдЪ и скончались отъ тифа), 9) Иванъ Керодъ, 10) Димитрій Курса, 11) Григорій Жуховичъ, 13) Филиппъ Горкъ, 13) Меланія Жуховичъ, 14) Анна Керодъ и 16) Франка Лещакъ. НЪкоторые изъ нихъ были опредЪлены въ австрійскіе полки (т. наз. Steyerreimente) на военную службу и, съ 6Ълыми повязками на рукавЪ (что означало, что они политически ненадежны) отправлены на итальянскій фронтъ.

Четырехъ арестованныхъ, а именно: Ив. Керода, Дим. Курсу, Гр. Жуховича и Ф. Горака держали австрійцы

цЪлый день въ кандалахъ подъ корчмой, всячески издЪваясь надъ ними, причемъ бросали жребій, что съ ними сдЪлать — убить или-же увести? Но, когда австрійскій обозъ, къ которому были прикомандированы арестованные, выЪхалъ за село, появился вдругъ русскій разъЪздъ, въ виду чего австрійцы разбЪжались, а четыре означенныхъ арестанта, которые были скованы вмЪстЪ, остались одни, послЪ чего прибЪжавшіе изъ деревни люди, распиливъ цЪпи, освободили ихъ.

Григорій Лещакъ

Экзекуцiии во ЛьвовЪ.

С. Раковецъ. С. Раковецъ — село русское съ дЪда-прадЪда. Живетъ здЪсь немного римо-католиковъ изъ мЪстнаго же населенія, а потому считающихъ русскій языкъ своимъ роднымъ яэыкомъ, такъ что польско-католическіе священники разъединили ихъ, въ виду различія вЪроисповЪіанія, на поляковъ и русскихъ. Самихъ-же русскихъ разъединилъ пок. священникъ, украинофилъ Мих. Яцкевичъ, построивъ въ селЪ „украинскую" читальню „Просвіты". Такимъ образомъ, въ РаковцЪ существовали, кромЪ русской читальни им. М. Качковскаго и „Русской Дружины", также мазепинская и польская читальни. Поляковъ и „украинцевъ", а собственно говоря — покойнаго священника, весьма раздражало, что русская читальня развивается лучше остальныхъ, благодаря стараніямъ нЪкоторыхъ виднЪйшихъ крестьянъ и народнаго учителя въ отставкЪ М. Ф. Квасника, и что часто устраиваемые ею спектакли и концерты привлекали въ читальню деревенскую молодежь и стариковъ.

Пришелъ 1914 годъ. Польскій ксендзъ Янъ Домбровскій сдЪлалъ доносъ на учителя М. Ф. Квасника, крест. Петра Орыщака и предсЪдателя русской читальни Ивана Зазуляка. Явились жандармы, въ числЪ 11 человЪкъ, для производства обыска, послЪ чего всЪхъ

троихъ забрали во Львовъ, а затЪмъ выслали въ Терезинъ и Талергофъ.

2 сентября вывели пьяные жандармы также молодого, интеллигентнаго крестьянина Василія ПалЪя изъ дому и тутъ-же на выгонЪ разстрЪляли.

Первыя жертвы.

(Изъ разсказа очевидца).

Лицо, призванное по долгу своего знанія напутствовать приговоренныхъ кь смертной казни и присутствовать при исполненіи приговора, разсказываетъ слЪдующее:

Все, что пишутъ русскія газеты о неслыханныхъ звЪрствахъ австрійцевъ и мадьяръ на нашей несчастной родинЪ, блЪднЪетъ передъ тЪми ужасами, свидЪтелемъ которыхъ пришлось быть мнЪ въ силу моего званія. Сообщаютъ о томъ, какъ дикія орды солдать жгли деревни, насиловали, грабили и убивали безъ суда десятки людей въ припадкЪ озлобленія; все это, конечно, отвратительно и ужасно, но во сто разъ безчеловЪчнЪе то, что творилось австрійскими властями по приговору суда - легально... Я говорю о приговорахъ военно-полевыхъ судовъ въ началЪ войны на крестьянъ и интеллигентовъ, заподозрЪнныхъ въ государственной измЪнЪ.

Вотъ, напр., первый подобный приговоръ, расклеенный по городу и напечатанный во всЪхъ львовскихъ польскихъ и мазепинскихъ газетахъ:

„Ц. и к. военный комендантъ гор. Львова объявляетъ: Фабричный истопникъ Иванъ ХЪль, поденный рабочій Семенъ ХЪль, оба изъ с. Пониковецъ, Бродскаго уЪзда, лЪсной сторожъ Семенъ Шпорлюкъ изъ с. Вел. Фольварковъ, Бродскаго уЪзда, и Антонъ Супликевичъ изъ с. Скоморохъ, Сокальскаго уЪзда, за то, что сообщили разныя свЪдЪнія русскимъ войскамъ, а кромЪ того Семенъ ХЪль за то, что ввелъ нарочно въ заблужденіе австрійскій кавалерійскій разъЪздъ, такъ что этотъ разъЪздъ попалъ въ засаду, — значитъ, всЪ вмЪстЪ за совершеніе преступленія противъ военной мощи государства, приговорены на основаніи § 327 военно-уголовнаго закона военно-полевымъ дивизіоннымъ судомъ ландверы во ЛьвовЪ къ смертной казни черезъ повЪшеніе. Приговоръ приведенъ въ исполненіе 24 авгусга с. г.

(1914 г.) во ЛьвовЪ. 16-лЪтній Николай Щпорлюкъ приговоренъ, за то-же самоЪ преступленіе къ 10-лЪтнему тюремному заключенію".

Это первый приговоръ и первыя жертвы. СлЪдующаго дня, 25 августа, были повЪшены на основаніи приговора военнаго суда: 1) Валентій Кашуба, 21 года, крестьянинъ изъ Лешнева, Бродскаго уЪзда; 2) Александръ Батовскій, 56 лЪтъ, крестьянинъ изъ Бродскаго уЪзда; и 3) Василій Пержукъ, 48 лЪтъ, крестьянинъ изъ Лешнева. Приговоръ былъ исполненъ во дворЪ тюремнаго зданія по Казиміровской ул. Палачемъ былъ солдатъ. Во время казни собралась вокругъ тюрьмы огромная толпа, желавшая полюбоваться видомъ казни „измЪнниковъ", но во дворъ тюрьмы были допущены только оффиціальныя лица и представители печати.

НЪсколько дней спустя (29 авг.) были повЪшены крестьяне: А. Мановскій, 23 лЪтъ, изъ с. Дубровецъ, Яворовскаго уЪзда, Шущинскій, 60 лЪть, изъ с. Фуйна, Жолковскаго уЪзда, Петръ Козицкій, 21 г., изъ с. Крехова, Жолковск. у., и Андрей Пужакъ, 57 лЪтъ, изъ с. Мокротина, Жолковскаго уЪзда. Первые три повЪшены за то, что встрЪчали русскія войска, угощали солдатъ

и указывали имъ дорогу; послЪдній, зажиточный и весьма интеллигентный крестьянинъ, за то, что выразился нелестно объ австрійскомъ императорЪ, считая его виновникомъ войны. Умирали всЪ, какъ подобаетъ героямъ-мученикамъ, безъ плача и проклятій, со словами молитвы на устахъ. А Андрей Пужакъ, стоя на ступенькахъ висЪлицы, крикнулъ: „Дя здравствуетъ Великая, НедЪлимая Русь"!

Экзекуцiии во ЛьвовЪ.

Но самыя кошмарныя картины пришлось мнЪ наблюдать въ военной гарнизонной тюрьмЪ, гдЪ разыгрались тякія потрясающія сцены, которыя гонятъ сонъ въ вЪкъ, мутятъ разсудокъ, которыхъ я никогда не забуду...

Къ смертной казни были приговорены два уніатскихъ священника и 27 крестьянъ. Приговоръ былъ вынесенъ на основаніи показаній одного свидЪтеля, мазепинца, интеллигента, донесшаго, что эти свящЪнники и крестьяне встрЪчали съ хлЪбомъ-солью русскіе передовые отряды, угощали русскихъ солдатъ и сообщали имъ свЪдЪнія относительно расположенія австрійскихъ войскъ. Никакихъ другихъ уликъ и доказательствъ не было.

Несчастные, чувствуя себя совершенно невиновными, даже выслушавъ приговоръ, считали его простой угрозой: приговорили, чтобы напугать насъ и людей въ окрестности, подержатъ мЪсяцъ-два, пока не кончится война, а тамъ и домой отпустятъ... Не вЪрили даже тогда, когда въ камеру вошелъ священникъ и заявилъ, что пришелъ исповЪдывать ихъ передъ смертью.

Однако, пришлось повЪрить. Казнь должна была состояться во дворЪ тюремнаго зданія. Но палача не было, не успЪлъ пріЪхать во время. Власти рЪшили обойтись безъ него, не желая ждать его пріЪзда, тЪмъ болЪе, что нашелся палачъ-доброволецъ, фельдфебель-нЪмецъ, который согласился привести приговоръ въ исполненiе.

О подробностяхъ казни не стану говорить. Скажу только, что вЪшали группами, по нЪскольку человЪкъ. Вывели во дворъ первую партію, четырехъ крестьянъ. Палачъ-доброволецъ истязалъ каждаго по 10 — 12 минутъ, а перваго даже 16 минутъ, да и то долженъ былъ прикончить его руками.

Вывели вторую партію, троихъ крестьянъ. Съ ними произошла та-же самая исторія. ПовЪсивъ послЪдняго изъ этой второй группы, палачъ съ

самодовольной улыбкой обратился къ присутствовавшему при казни военному начальству: „Ну вотъ, съ седьмымъ уже пошло легче, а четырнадцатаго вздерну уже по всЪмъ правиламъ искусства („werde ich schon ganz perfekt aufhangen").

Ho остальныхъ вЪшалъ уже не онъ, а другой. ДЪло въ томъ, что власти рЪшили остальныхъ 20 крестьянъ казнить въ родной ихъ деревнЪ для острастки всему населенiю въ окрестности. Что касается двухъ приговоренныхъ священниковъ, то участь ихъ мнЪ неизвЪстна.

(„Прик. Русь", 1914 г. № 1489.)

ПослЪдніе эшелоны.

Въ понедЪльникъ, 18 авг. 1914 г., за два дня до взятія русскими войсками Львова, былъ вывезенъ отсюда послЪдній транспортъ арестованныхъ русскихъ галичанъ, насчитывавшій свыше 700 человЪкъ. По пути изъ тюрьмы на вокзалъ уличная толпа все время звЪрски издЪвалась надъ ними и избивала ихъ, чЪмъ попало. Священника лЪтъ 70 — 80, который вслЪдствіе побоевъ не былъ въ состояніи идти дальше и упалъ на улицЪ, солдаты тутъ-же прикололи штыкомъ и, прикрывъ соломой, оставили на улицЪ. Отношеніе къ арестованнымъ властей, солдать и толпы, изъ мЪстнаго инородческаго населенія было до того звЪрскимъ, что даже одна мЪстная польская газета („Slowo Polskie") не вытерпЪла и обратила вниманiе правительственныхъ круговъ на недопустимость подобныхъ жестокостей надъ неповинными людьми. Но защищать зтихъ мучениковъ не посмЪлъ никто. ТЪ, кто могъ и обязанъ былъ это сдЪлать, а именно свЪтскія и духовныя власти (хотя бы уніатскіе іерархи во главЪ съ гр. Шептицкимъ), не только не принимали никакихъ мЪръ, но, наоборотъ, пользуясь видимой возможностью полнаго искорененія всЪхъ сознательныхъ поборниковъ идеи единства русскаго народа, напускали и науськивали на нихъ жандармовъ. Изъ частныхъ лицъ этого сдЪлать никто не посмЪлъ, хотя-бы потому, что за одно слово сочувствія ждали тоже всякаго тюрьма и мука.

Намъ извЪстенъ, напр., слЪдующiй фактъ. Жена запасного австрійского офицера г-жа Площанская, видя на улицЪ неслыханныя издЪвательства надъ узниками, сказала: „Какъ можно такъ издЪваться надъ беззащитными людьми, которые еще не судились; это же не преступники, а люди, вина которыхъ еще не доказана" - За эти слова ее сейчасъ-же арестовали, посадили вмЪстЪ съ двумя маленькими дЪтьми въ тюрьму, а затЪмъ вывезли куда-то, оставивъ дЪтей на попеченіе чужой женщины. А мужъ г-жи Площанской находился въ то время на фронтЪ...

28 августа, когда русская армiя уже приближалась къ Львову, намЪстничество приказало всЪмъ уЪзднымъ начальникамъ выслать немедленно оставшихся еще въ мЪстныхъ тюрьмахъ узниковъ прямо въ Краковъ. Приказъ этотъ гласилъ:

„Согласно приложенному списку, отправить немедленно задержанныхъ политическихъ руссофиловъ подъ стражей въ Краковъ съ именнымъ спискомъ. {} О выЪздЪ сообщить по телеграфу краковской полиціи. Именной списокъ и время отправленія предложить въ намЪстничество. Въ случаЪ, если окажется нужнымъ конвой, затребовать по

телеграфу изъ управленія военнаго округа въ ПеремышлЪ". [Въ подлин.: "Stosownie do przedlozonego wykazu, odstawic natychmiast politycznych detentow russofilow pod straza do Krakowa z imiennym wykazem. O wyjezdzie zawiadomic telegraficznie policie krakowska. Imienny wykaz i czas odjazdu przedlozyc Przezydjum Namiestnictwa. Gdy potrzeba eskorty, zarzadac jej telegraficznie z Militar-Kommando Przemysl. - Prczydium Namiestnictwa"].

Эта телеграмма была разослана начальникамъ разныхъ уЪздовъ. Она относится къ послЪднему транспорту нашихь узниковъ, въ которомъ изъ одного Львова было вывезено свыше 700 человЪкъ. Только немногіе счастливцы, которыхъ почему-либо не успЪли вывезти, были освобождены русскими войсками. Напр., въ СамборЪ были такимъ образомъ освобождены около 400 чел., преимущественно крестьянъ, во ЛьвовЪ около 170 человЪкъ.

("Прик. Русь", 1914 г., № 1425).

Я былъ арестованъ львовской полицiей въ 7 ч. утра 9 августа 1914 г. въ своей квартирЪ на Подвальи № 7. Во время обыска, имЪвшаго характеръ настоящаго погрома, чины полиціи разбили всЪ замки отъ шкафовъ и сундуковъ и перерыли каждый листъ бумаги въ поискахъ зa доказательствомъ моей мнимо-преступной, антигосударственной работы. ОтдЪливъ всЪ русскія кииги и частную корреспонденцію, взяли ее вмЪстЪ со мною въ полицейское управленіе, не разрЪшивъ привести въ порядокъ перерытую квартиру и закрыть окна. На полиціи ждалъ я допроса до 2-хъ ч. дня, когда комиссаръ, указавъ мнЪ на найденныя среди моей корреспонденціи письма В. Ф. Дудыкевича и Р. Ю. Алексевича, a также нЪсколько частныхъ писемъ изъ Россiи, объявилъ мнЪ, что я арестованъ, какъ опасный для государства преступникъ. ЗатЪмъ меня отвЪли въ тюрьму по ул. Яховича и опредЪлили въ камеру № 8, гдЪ уже сидЪли знакомые гг. ПолЪщукъ изъ Бродовъ и Морозъ. Ночь пришлось просидЪть на скамейкЪ, а утромъ по болЪзни перевели меня въ камеру № 7, гдЪ сидЪли гг. Клеберъ, д-ръ Гриневецкій, Хойнацкiй, Липецкій и др., свящ. I. БилинкЪвичъ. На трехъ койкахъ спало семь человЪкъ. За исключеніемъ украинофила Титлы, попавшаго въ нашу компанію, очевидно, по недоразумЪнію, всЪ остальные были свои русскіе люди.

Экзекуцiии во ЛьвовЪ.

Печальныя вЪсти о разстрЪлахъ и новыхъ арестахъ, доходившія къ намъ извнЪ не предвЪщали намъ

ничего хорошаго, а мысли о семьЪ, находившейся во время моего ареста въ деревнЪ на каникулахъ, не давали мнЪ покоя. Ночью былъ слышенъ шумъ проходящихъ по улицЪ войскъ и далекій орудійный гулъ. Повидимому, русская армія продвигалась къ Львову. Мы боялись, что австрійцы, за невозможностью перевезти насъ дальше, поголовно насъ перевЪшаютъ. Однако, Богъ миловалъ. 23 августа, поздно ночью, тюремная администрація велЪла намъ наспЪхъ собраться во дворЪ. До 4 часовъ утра шла провЪрка узниковъ, а затЪмъ, въ сопровожденіи многочисленнаго конвоя и, несмотря на раннее время, при неистовыхъ крикахъ и ругательствахъ толпы, отправили насъ на вокзалъ. ТяжелЪе всего былъ переходъ черезъ вестибюль, туннель и лЪстницу на перронъ. Не одинъ потерялъ зубы или вышелъ къ готовому уже поЪзду съ разбитой головой. Я получилъ нЪсколько ударовъ прикладомъ въ бокъ и нЪсколько пощечинъ. "Ъхали мы по 50 человЪкъ въ вагонЪ, не считая конвоя. Сравнительно хорошо Ъхалось тЪмъ изъ насъ, кто размЪстился на полу подъ скамейками. Они были защищены отъ камней и палокъ, бросаемыхъ въ вагонъ черезъ окна. Безъ воды и пищи доЪхали мы на четвертыя сутки до чешской границы, гдЪ сострадательные чехи впервые насъ накормили и напоили. ЗатЪмъ насъ отправили въ Терезинъ.

Юл. Ник. КисЪлевскiй.

Какъ еврей попалъ въ "руссофилы"?

ВсЪмъ памятенъ 1914-й годъ, но, кажется, больше всЪхъ помнятъ его русскіе галичане! Всякому стоятъ еще въ живой памяти гоненія и ужасы, разыгравшіеся въ нашей странЪ. ВездЪ — въ походахъ и лагеряхъ, на улицЪ и въ вагонахъ, падалъ русскій человЪкъ отъ ударовъ штыковъ, палокъ и камней солдатъ и уличной толпы. ОзвЪрЪвшая орава съ радостью смотрЪла на кровавое зрЪлище, рукоплескала съ оконъ и балконовъ, или-же сама принимала участіе въ этихъ дикихъ, кровавыхъ оргіяхъ. Убивали безнаказанно, безъ суда; за убійства, запрещенныя Божьимъ и человЪческимъ закономъ, получались награды и похвалы.

Тутъ я хочу разсказать одинъ траги-комическій инцидентъ, разыгравшійся на этомъ мрачномъ фонЪ 31 августа приснопамятнаго 1914 года.

Стояла хорошая погода. Около 10 часовъ утра двинулись мы эшелономъ изъ тюрьмы „Бригидки" вверхъ по Казиміровской улицЪ въ направленіи главнаго вокзала. Тамъ предполагалось погрузить насъ въ вагоны и увезти насъ на западъ, изъ страха передъ русскими войсками, которыя стояли уже у воротъ Львова.

Эшелонъ былъ окруженъ густымъ кордономъ пЪшей и конной полиціи, а мы въ серединЪ двигались четверками до того сбитыми рядами, что черезъ наши головы могъ полицейскій передать полицейскому по другой сторонЪ папироску.

Солнце пекло немилосердно. Отъ жажды и волненія мы находились въ лихорадочномъ состояніи; во рту высохло, трудно было дышать.

Вдругъ какой-то еврей съ желЪзной палкой пробирается сквозь густые ряды конвоя и хочетъ ударить по головЪ кого-нибудь изъ арестованныхъ, чтобы показать и удовлетворить свой австрійскій "патріотизмъ".

Не знаю, что за человЪкъ былъ тотъ полицейскій, мимо котораго

какъ-разъ, съ занесенной на насъ палкой, протискивался юркій еврейчикъ,— русскій-ли онъ былъ тоже и возмутился за насъ, или же просто хотЪлось ему посмЪяться надъ евреемъ, — только онъ, въ то время, когда еврей между конвойныхъ протянулъ руку, чтобы нанести ударъ, схватилъ его за шиворотъ и толкнулъ въ середину.

Еврей сразу опЪшилъ, не сознавая своего положенія. Подумавъ, что это шутка, сталъ бросаться на всЪ стороны, угрожать намъ кулакомъ, а наконецъ глупо улыбаться. Мы также предполагали, что конвойный помогъ Ъму подойти ближе, чтобы ударъ былъ вЪрнЪе, а потомъ отпуститъ его на свободу.

ТЪмъ временемъ еврейчикъ все-таки спохватился и началъ силой пробиваться изъ нашихъ рядовъ, а когда это не помогало, сталъ просить полицейскаго выпустить его изъ нашей среды, причемъ даже слезы у него выступили на глазахъ, а лицо отъ испуга все посЪрЪло.

Но не отпустили уже полицейскіе еврея. Одни просто не замЪтили этого происшествія, другіе были рады комическому случаю, а мы шагомъ обреченныхъ подвигались впередъ, сосредоточивъ все свое вниманіе не такъ на глупомъ евреЪ, какъ на грозной, разъяренной толпЪ вокругь, которая не знала, какой 6ы избрать для насъ родъ смерти, и все совЪтовала конвойнымъ то разстрЪлять насъ, то повЪсить, то заживо погребать.

На вокзалЪ посадили насъ въ товарные вагоны, загрязненные лошадинымъ пометомъ.

Еврея такжЪ втолкнули въ вагонъ какъ участника транспорта. Онъ началъ все еще утЪшать себя, что это одно недоразумЪніе и что съ нимъ ничего плохого не произойдетъ, то вдругъ бросался на насъ, какъ бЪшеный, ругая прокятыхъ „москвофиловъ", какъ причину своей бЪды. А когда смЪнилась стража, тутъ уже никто не обращалъ вниманія на еврея. Прикладъ винтовки одинаково хорошо работалъ на нашей и на еврейской спинЪ.

Экзекуцiии во ЛьвовЪ.

Такъ мы съ нимъ вмЪстЪ и пріЪхали въ талергофскій адъ. А когда черезъ нЪкоторое время въ нашей средЪ вспыхнула эпидемія тифа, заболЪлъ имъ и нашъ еврей и вскорЪ почилъ вЪчнымъ сномъ въ русской братской могилЪ „подъ соснами".

Гр. Лещакъ.