Въ уніатской церквЪ.

Величественое, мрачное, обвЪянное дымкой средневЪковья зданіе Ставропигійскаго Успенскаго Собора съ первыхъ же дней моего пріЪзда въ Львовъ очаровало меня своей своеобразной красотой.

ЗахотЪлось пріоткрыть окованную желЪзомъ дверь и проникнуть внутрь этихъ мглисто - сЪрыхъ, массивныхъ стЪнъ, напоминающихъ каменныя громады старинныхъ замковъ.

Когда мнЪ сказали, что „то есть русская церковь", то я не повЪрилъ, — настолько мрачная красота этого зданія была чужда моему представленію о нашихъ жизнерадостныхъ православныхъ храмахъ.

Выкрашенныя въ свЪтлую краску — розовую, голубую, желтую или ярко бЪлую, съ золотыми, всегда сіяющими куполами и крестами, съ огромными окнами, просторныя, оглашаемыя переливчатыми созвучіями звонкихъ колоколовъ, — наши русскія церкви уже своимъ наружнымъ видомъ сулятъ каждому входящему въ нихъ столько свЪта и тепла, столько успокаивающаго, бодрящаго уюта, что утихаютъ страданія, безмятежный покой охватываетъ душу, простая, свЪтлая и радостная вЪра тЪснитъ сердце, когда молишься подъ ихъ круглыми сводами.

Такъ ясно становится на душЪ, разрЪшаются всЪ сомнЪнья, находятся простые, убЪдительные отвЪты на мучительные, проклятые вопросы, раскрываются всЪ тайны...

A эта сЪро-зеленая башня, какъ гранитный надмогильникъ, мрачнымъ силуэтомъ вырЪзается на туманномъ осеннемъ небЪ. И чудится, будто подъ ней въ старинномъ склепЪ, погребена какая то страшная, горестная тайна...

Внутри холодно и мрачно.

Тревога и печаль видна на скорбныхъ лицахъ молящихся.

Судорожно вздрагиваетъ и колеблется пламя массивныхъ свЪчей по бокамъ маленъкаго иконостаса предъ двумя огромными иконами.

Строго глядятъ лики святыхъ на стЪнныхъ фрескахъ западнаго письма.

И снова возникаетъ тревожная мысль, что эти холодныя, тяжелыя плиты хранятъ какую то мрачную тайну — память объ ужасахъ средневЪковья, объ упорной борьбЪ за родную, старую вЪру и о мучительныхъ насиліяхъ надъ героями-борцами...

* * *

Мы зашли на пЪніе въ церковь, — священника не было, служили сами солдаты. Было Рождество Богородицы. ПЪли часы и тропари. Церковь старинная съ удивительной колокольней и оградой византійскаго стиля, крытой гонтомъ, обсадженной елями. Въ этой археологической прелести — щели въ палецъ, но въ ней — масса интереснЪйшихъ старинныхъ памятниковъ церковнаго искусства.

Никогда, кажется, я не испытывалъ такого религіознаго чувства и умиленія, какъ на этомъ солдатскомъ богослуженіи. Былъ сначала благовЪстъ. Сошлись и крестьяне. Тутъ все старики, семейные хозяева. Церковка биткомъ набита солдатами. Они поютъ и молятся. Горитъ и мерцаетъ масса свЪчей. Выходитъ впередъ запасный, рыжій и грубый обозный, онъ падаетъ на колЪни и умилительно, безпредметно молится; a хоръ мужиковъ стройный, прочувствованный поеть, хватая за живое:

— „На тя Господи уповахомъ, научи мя оправданіемъ Твоимъ"...

И голоса пропитаны слезами; лица хотябы старшаго кузнеца — унтеръ-офицера съ тремя полосками — спокойнаго силача, — орошены умиленными слезами. Вотъ по его мужественному лицу покатится слезинка.

— „Яко же согрЪшихъ предъ Тобой"...

Но вотъ, торжественное вЪрой и упоеніемъ звучитъ : „Во свЪтЪ Твоемъ узримъ свЪтъ"...

Тропарь Богородицы на Рождество Ея звучитъ уже бодро: „Яко Спаса родила еси душъ нашихъ". ПрипЪвъ къ ектеніи „Помилуй мя, Боже, помилуй мя" пЪли на разные лады, дружно и трогательно. Слезы катились изъ глазъ, въ груди щемило, въ горлЪ щекотало и я поспЪшилъ на почту, на ждавшую насъ „вольную" подводу одного изъ мЪстныхъ мужиковъ, присоединенныхъ къ обозу.

Почти повсемЪстно остался гал.-русскій народъ безъ своихъ священниковъ, увезенныхъ австрійцами, между тЪмъ какъ священники мазепинскаго толка оставили большей частью свою паству на произволъ судьбы и бЪжали вслЪдъ за австрійцами.

И вотъ въ горячихъ молитвахъ, хотя и безъ священниковъ, но при повышенномъ религіозномъ настроеніи, находитъ народъ душевное утЪшеніе, причемъ закрЪпляется въ его душЪ сознаніе народнаго и религіознаго единства съ освободителями солдатами въ гармоніи общихъ молитвъ.

(Изъ газ. „Кіевская Мысль").